Владимир Коваленко - Камбрийская сноровка

   Остальные, даром, что замужние и скоро сами матерями будут — обступили, заглядывают в глаза. Мать для них снова — власть и мудрость. Только Глэдис себя сильной и умной не чувствует. Скорее — наоборот. Хорошо, от внезапного известия ноги к полу не приросли. Хватило сил поднять руку, сказать:

   — Тише, дочки. Говорите по одной. У меня–то уши не ворочаются! И — заходите.

   Пока выговариваются, можно сесть на кровать, обвести комнату взглядом. Не только девочки. Еще и зятья, и жених Эйлет, которая, наконец, решила заговорить. Спокойно, аж мороз по коже. Не вопросы — то ли размышление, то ли уже решенное.

   — Я, пожалуй, уговорю мужа вернуться в Африку. Не хочу, чтобы наших детей саксы вырезали!

   Магистр оффиций улыбается.

   — Там хорошо, где нас нет… Тут саксы, там арабы. А еще в жарком климате женщины быстрей стареют.

   Вот она, римская сноровка в обращении со словами. Что дочери какие–то неверные? Не эхо даже — отголосок эха. Эйлет живых саксов не испугалась. Зато морщины страшны и героине… Что такое ранняя дряхлость, девочка знает. Видала и сборщиц ракушек, и тех, что таскают на заболоченные поля навоз, пока их мужья и братья подсыпают песок. За иными могла следить — скажем, на рынке, где тяжелая корзина, которую приходится таскать на голове, превращает девочку в старуху за время, за которое богатая горожанка не успевает толком расцвести.

   Подействовало. Дочь поменяла планы. Немного.

   — Можно в Мерсию переехать. Там камбрийцев принимают…

   Сговоренный жених только пожимает плечами.

   — Да, мне стоит поговорить с королем Пендой…

   Раньше, когда Эмилий изображал торговца, слова выбирал другие — прямей, резче. Теперь — не так. Кажется, сказал одно, на самом деле — другое. Ведь не согласился с невестой, только сделал вид. На самом деле показал, что у него есть дело к Мерсийцу, и что вовсе не против покинуть место семейной свары. Глэдис сообразила: это хорошо. Отложит главный разговор.

   — Так ступай теперь же. Дело есть дело. Кстати, работа есть у всех.

   — Так нас ведь тоже будут спрашивать! И еще как!

   Хороший вопрос — на него ответить можно.

   — Всякого, кто будет задавать вопросы, самого спрашивайте. Помнит ли, что у моей дочери большие глаза и острые уши? Помнит ли, что у нее на пальце — рубин, на лбу — белая повязка, а в руках — ивовый посох? Ответ может оказаться или не по уму, или не по чину.

   — Есть и хорошие люди, — заметил Кейр, — уважаемые… Не обиделись бы.

   На его слова кивнула не жена — маленькая Сиан.

   — Кто обидится — тот или недостаточно хорош, или не заслуживает уважения, — сказала Глэдис. — Считает себя умней сиды и выше… как это называется, совет при императорах?

   Она повернулась к Эмилию.

   — Консистория, — сообщил римлянин. — В нее совершенно точно вхожу я, патриарх, вторая императрица, наследница, начальник дружины. Все. Другие должности пока не заняты. И раз святая и вечная не созывала нас…

   Развел руками.

   Мол, если мы не знаем, то остальным тем более знать не положено. Только… Не созывала — не значит, что не говорила. Можно попробовать надавить. Но римлянин не сида, врать умеет. Это раз. Разговор может закончиться демонстрацией того, что место матери святой и вечной отныне ниже, чем у магистра оффиций. Это два. Значит…

   — Вот и все. Вечером, как закроемся — договорим. Сейчас у всех есть дело!

   У Эмилия — к королю Пенде.

   Нельзя заставлять важнейшего союзника беспокоиться… слишком долго. Своевременность — основа дипломатии! Еще хорошо, что одни из ворот заезжего дома смотрят в сторону города. Не нужно петлять по улочкам предместья. Короткая прямая дорога… и на той — люди. Там зло косятся на «Голову» и вслух говорят, что с уходом сиды Британия пала. Случаются и прибавления: мол, если бы рыжая выбрала нашу семью, все вышло бы иначе… Как будто святая и вечная выбирала! Когда защитница христиан спасла город, но свалилась изломанной куклой — кто возмутился, что сида брошена в застенок? Тогда Немайн была лишь нечистью холмовой — для всех, кроме Дэффида ап Ллиувеллина и его семьи.

   Зато теперь всклокоченный бард поет песню о третьем великом предательстве. Первое совершил Вортигерн, что призвал саксов на землю Британии. Второе — Мордред, племянник Артура, не ко времени решивший тягаться с дядей за престол. Третье… теперь. После каждой строфы бард переспрашивает, кто виноватее? Кто ударил в спину сиде больней и тяжелей? Поджигатели начали, Кейндрих–ревнивица — добавила, королевские склоки продолжили, Сенат дополнил, семья завершила.

   Нехорошая песня. Пришлось шагнуть в сторону певца, народ размыкается. Тем, кто еще не знает Эмилия из Тапса — цвет военного плаща говорит достаточно. Не пестрая расцветка клана, не багрец королевской службы… В Камбрии у белизны одежд немало значений. Белый — цвет священства и друидов, цвет фэйри и ангелов, цвет смерти и жизни вечной. Теперь еще — и цвет службы Республике.

   Знак высшего чиновника здесь, в Кер–Мирддине, еще не узнают — но золотой циркуль, вышитый на квадратной вставке, выглядит достаточно внушительно и значимо. Настолько, что певец умолкает, хотя наглость местным фиглярам выдают в утробе матерей. В Камбрии даже у бродячего певца есть надежда встать на дорогу почестей, ведущую к сытному и почетному месту при королевском дворе. Был бы дар затрагивать души ритмом слов, звоном струн, течением голоса — неважно!

   Этот — именно бродячий, причем из держащих нос по ветру: поет ни в склад, ни в лад, на земле тарелка для пожертвований. Здесь это ново. Обычно барды сговариваются за ночлег, стол, одежку… Да и нечем было платить уличным певцам — до того, как из Кер–Сиди расползлись маленькие кусочки кожи с отпечатком мизинца святой и вечной. На обороте — никаких обещаний о размене. Просто: «один обол». Но надо же — ходит не хуже, чем в Африке — медяки!

   Судя по количеству клочков кожи в деревянной тарелке, этот уже наработал на обед.

   — Не заткнешься — именем моей повелительницы снесу голову…

   Говорят, старшая императрица в состоянии так посмотреть на человека, что тот седеет на месте. После «не для меня», после Рождественской битвы — верится. Истинно императорский дар. Сказано: «страшно попасть в руки Бога живого». А кому Всевышним доверена власть над христианами, и честь противостоять нечистому — на земле, в миру?