Николай Петри - Колесо превращений

Милав поднял над головой руку, в которой он сжимал нераскрытый Сэйен, показывая этим, что у него вполне мирные намерения. За спиной послышался негодующий голос Калькониса:

— Что вы делаете, Милав? Рогойлы самые ужасные хищники в нашем мире!

И словно в подтверждение его слов вожак рогойлов шагнул вперед. Милав не понял, что произошло, но через миг рядом с кузнецом с противным хрустом вонзилось длинное острое копье хрустальной прозрачности и, по-видимому, алмазной крепости — искры брызнули в месте удара, а копье оказалось наконечником длинного и невероятно подвижного хвоста глетчерного рогойла.

«Так вот какое у них оружие!» — подумал Милав, отступая и разворачивая Поющий Сэйен. Посох прошелестел в воздухе.

— Внимательно следите за остальными! — бросил кузнец Ухоне и Кальконису. — Как только вожак будет серьезно ранен — они набросятся одновременно. А пока понемногу продвигайтесь к пещере за спиной вожака.

Едва он произнес эти слова, не спуская глаз с рогойла, застывшего в скучающей позе, как смертоносное копье вновь засвистело в воздухе. Но Милав был готов к атаке и встретил оружие хранителя перевала. Раздался звонкий щелчок, хвост рогойла змеей скользнул обратно, а Милав почувствовал, как дрожат его руки, испытавшие натиск глетчерного рогойла. По боли в пальцах он понял, что избранная им тактика ошибочна и нужно искать другие варианты. Разумеется, не столь радикальные, чтобы вожак погиб в ближайшие минуты. Ухоня с Кальконисом прошли незаметным черепашьим шагом еще очень мало, и нельзя было надеяться укрыться в пещере. Милав шагнул навстречу рогойлу и атаковал его, нанеся серию коротких и точных ударов шестом в наиболее уязвимые места снежного зверя. Некоторые из стремительных выпадов кузнеца достигли своей цели, потому что окрестности огласились тонкими и ужасно противными звуками, от которых ныли зубы и наворачивались на глаза слезы. Вожак рогойлов отступил в сторону, неожиданно открывая проход в пещеру. Милав стремительно кинулся на зверя, желая подальше оттеснить его. Но он недооценил вожака. Либо рогойл не чувствовал боли и только притворялся, либо он заманивал кузнеца в ловушку. Атаки вожака рогойлов последовали с такой частотой и стремительностью, что Милав едва успевал уворачиваться, не всегда парируя смертоносные выпады хвоста рогойла. Один раз он все-таки пропустил удар, и хрустальное копье задело его, разорвав рукав до самой кожи. Боль была ужасной — словно мириады ледяных игл вонзились в его руку, парализуя мышцы, замораживая кровь. Теперь-то Милав точно знал все хитрости рогойлов и, подавив боль, начинающую распространяться по всему телу, яростно атаковал вожака.

Глетчерный рогойл, по-видимому, рассчитывал на то, что противник сломлен и парализован холодом, и непростительно расслабился. Милав мгновенно воспользовался этой оплошностью и в течение нескольких секунд нанес вожаку пару десятков очень чувствительных ударов, от которых хранитель перевала сначала закачался, а потом и вовсе рухнул на примятый снег. В долю секунды Милав убрал Поющего, отрастил вместо руки кузнечный молот и, прежде чем остальные члены прайда успели наброситься на людей, вдолбил вожака в снег, расплющив его тело о камни. На это ушло несколько драгоценных секунд — как раз столько, чтобы оставшиеся рогойлы взяли людей в полукруг и одновременно атаковали их.

Путники почти мгновенно потеряли двух лошадей, пронзенных ледяными копьями; Кальконис, парируя выпад убийственного хвоста, обморозил до волдырей лицо; Ухоня, бросившийся на выручку сэру Лионелю, повредил хвост и правый бок. И неизвестно, как бы все обернулось, но в этот миг Сэйен в руках Милава запел.

Ухоня слышал этот звук однажды и был внутренне к нему готов, а вот Кальконис, не имевший представления о мистическом голосе Поющего, впал в настоящий транс: он упал в снег, закатил глаза и стал кататься по припорошенным камням, бормоча что-то себе под нос. Сопротивляться он уже не мог. Но в этом и не было необходимости — Сэйен пел, и у глетчерных роойлов — таинственных хранителей перевала Девяти Лун- не осталось ни малейшего шанса на спасение.

Через некоторое время все было кончено. Милав с Ухоней поднимали либо стонущее, либо визжащее тело глетчерного рогойла, с трудом относили его к краю пропасти и сталкивали вниз. У последнего — вожака хранителей перевала — Милав отсек смертоносный наконечник хвоста и аккуратно завернул в кусок ткани. На немой вопрос пришедшего в себя Калькониса ответил:

— На память! На долгую, светлую память!!

Кальконис ничего не сказал. Он лишь слабо морщился от боли, кусая заиндевевшие губы. Милав, видя, что сэр Лионель едва держится на ногах, приказал ему вместе с Ухоней идти в пещеру. Ухоноид взял лошадей, одна из которых несла остатки хвороста, и, волоча отмороженный хвост, побрел к скале. Милав огляделся по сторонам: быстро темнело, и метель, словно в отместку за поражение хранителей перевала, вновь затянула свою долгую, нудную песнь. Кузнец снял поклажу с одной погибшей лошади, отнес ее к входу; вернулся ко второй жертве звериной ярости глетчерных рогойлов, отвязал тюк, взвалил его себе на спину и, пошатываясь под яростными порывами ветра, побрел к черному провалу, который за снегопадом становился все менее различим. Милав прибавил шагу, опасаясь остаться в этой круговерти вместе с почившими в вечности хранителями перевала Девяти Лун…

Глава 5

МЕЧТАНИЯ УХОНИ

Пещера оказалась малопригодной для обитания — многочисленные выступы, наросты, сосульки мешали передвигаться по ней в полный рост. Один только Ухоня не испытывал никаких неудобств: он спокойно петлял в нагромождении обледенелых камней, в то время как Кальконис с Милавом, чертыхаясь, пытались провести лошадей поглубже в помещение.

— Сомнительно, чтобы здесь могли ходить эти ужасные снежные монстры! выдохнул Кальконис, когда им с Милавом удалось протащить лошадей в довольно просторный грот, в котором без труда могла разместиться немногочисленная компания.

— Думаю, вы правы, — отозвался Милав. — Судя по росту глетчерных рогойлов, эти хоромы не для них.

— Что ж, зато мы не откажемся провести здесь время! — воскликнул Ухоня, колдуя над костром. Через некоторое время он сказал: — Мне кажется, или здесь действительно теплее, чем на улице?

— Здесь и должно быть теплее, — отозвался Кальконис, стараясь меньше шевелить губами, — это доставляло ему настоящие страдания. — Здесь нет ветра. А тепло наших и лошадиных тел в таком небольшом объеме должно повысить температуру. Вот сейчас костер разгорится — совсем хорошо будет!