Анатолий Нейтак - Попытка говорить 2. Дорога человека

Если я не знал, к чему приведёт вмешательство в тот или иной тонкий процесс, мне хватало ума в него не вмешиваться – в конце концов, самое известное определение описывает магическое искусство как способность сделать ровно столько, сколько считает нужным маг, и ни на волос больше. Большую часть конкретики я оставил на волю Омиш: в конце концов, телу, толчок росту которого я дал, предстоит стать её вместилищем, вот пусть она и разбирается со всякими мелкими частностями. Даже частичное внешнее сходство с собой, любимым, я прописал не как нечто обязательное, а как потенциальную возможность. Если богиня того пожелает, то трансмутирует ещё в утробе в существо, вообще на человека не похожее.

Но – жизнеспособное существо. "Запас прочности", вложенный в любой живой объект, я постарался нарастить до максимума, с каковой целью опять-таки нагло передрал несколько решений, использованных Сьолвэн при тюнинге моей бренной оболочки.

Когда я закончил свои манипуляции, оказалось, что я уложился в три часа с полтиной. Хотя мне сквозь пелену транса всерьёз показалось, что я маюсь раз в двадцать дольше. Какой-то выверт с субъективным восприятием времени, не иначе.

- Всё. Принимай работу.

Богиня приняла отрешённый вид, а её аура у меня на глазах растянулась, меняясь очень естественно и вместе с тем радикально. Омиш спешила связать себя с новым воплощением.

А потом Айнельди улыбнулась мне. И то была улыбка именно Айнельди – только её.

- Рин! Как тебе это удалось?

- Что именно "это"?

- Чудо.

- Не понимаю, о чём ты.

- Опять не понимаешь, что делаешь? Похоже, это для тебя типично.

- Так объясни. Что привело тебя в такой восторг?

- Слова тут не помогут. Но… может быть, потом ты увидишь свою… своё творение со стороны и сам поймёшь.

- Может быть, – кивнул я. Если честно, проделанное воздействие меня утомило – не до предела, но изрядно, и в данный момент я попросту не желал ничего понимать и ни во что вникать, а желал залечь в восстановительный транс на час-другой. Или хотя бы просто выспаться.

Айнельди наградила меня проницательным взглядом и слегка ткнула особым образом сложенными пальцами в середину моего лба. Импульс чужой Силы, одновременно изощрённый до предела и простой, прокатился по мне от макушки до пят. А когда он угас, исчерпав себя, вместе с ним угасла и усталость. Та самая сенсорная перегрузка – бич менталистов и других магов, чья работа связана больше с абстракциями, чем с силами, материями и стихиями, не поддающаяся ничему, кроме времени, проведённого в отдыхе от мало-мальски сложной магии, – оказалась вполне даже излечима прямым божественным вмешательством.

- Так-то лучше, – констатировала она. – Благодарю тебя, Рин Дегларрэ.

- А, брось. Друзья не ведут счёта услугам.

Богиня вздохнула. И не требовалось ламуо, чтобы понять: именно слово "друзья" стало причиной этого, опять-таки вполне человеческого, вздоха.

- Ступай. И возвращайся с победой. Надеюсь, моё благословение поможет тебе добиться того, чего ты желаешь.

"Благословение?" Ровным счётом никакого движения Сил, кроме волны целительной Силы, я не уловил. Но мгновением позже решил, что пожелание добра не обязано сопровождаться громокипящими чудесами. Даже если добра желает самая настоящая богиня.

- Я тоже надеюсь, что смогу вернуться. Так что до встречи, Омиш, Айнельди. Я вернусь!

- До встречи, Бродяга…

Легидеон.

Уникальный мир! Ещё более причудливый, чем Зунгрен. Никому не известно точно, один ли риллу создал это тройственное место с его Днём, Сумерками и Ночью, или же Легидеон обязан своим появлением трём разным властительным. Более того: никому не ведомо имя того риллу (или тех риллу), чья воля поддерживает бытие Легидеона. Если с вотчиной Клугсатра и Клугмешд всё достаточно просто и не требуется гадать, какая суть стоит за внешней формой мира-гантели, то о сути этого тройственного мира можно лишь строить гипотезы.

Формально Легидеон – планета. А на практике это три планеты, подобные матрёшкам, занимающие в пространстве одно и то же место. При этом звезды у Легидеона нет: его День залит вечным светом, излучаемым раскалённым кольцом огня вокруг этой "планеты". Близ экватора Дня обычная жизнь невозможна, да и на полюсах Дня Легидеона, мягко говоря, жарковато (потому не стоит удивляться, что тамошние жители перевернули символику света и тьмы: лучистая яркость, что рушится сверху и убивает неосторожных, ассоциируется у них со злом, тогда как уютная темнота подземелий и каверн, хранящая от света, позволяющая выжить, – с добром).

Сумерки Легидеона напоминают по своим условиям обычные миры Лепестка – такие, как Аг-Лиакк, Тагон, Длего, Силайх… но сходство условий не равнозначно сходству сути. В неком, по меньшей мере головоломном смысле Сумерки расположены "под" Днём (и "над" Ночью), они прикрыты Днём от наиболее яростных потоков света, и вместо раскалённого кольца в небе Сумерек разлито неравномерное мягкое свечение: поярче около полюсов, побледнее у экватора. Который является более холодной областью, граничащей с мёрзлым царством Ночи – опять-таки, почти непригодной для обычных живых существ, годящейся только для духов Льда и Мороза, танцующих над беззвёздными вьюжными равнинами самой "внутренней" из трёх частей мира.

Полагаю, из приведённого описания ясно, что Сумерки соединены с Днём и Ночью: с первым – около полюсов, со второй – возле экватора. Но вот как именно они соединены – задача, для слабых умов непостижимая. Слова о глобальной магии пространства мало что объясняют, а понять выведенные магами древности формулы могут не многие. Большинству достаточно чисто практических следствий из странной структуры Легидеона. Достаточно знать, что из Сумерек в День (или в Ночь) можно пройти пешком, вдоль старых, местами рассыпающихся дорог или же напрямик, по бездорожью.

Всё это вместе с ещё кое-какими деталями я узнал, когда явился к намарситу Шехетафри: выдать полуящеру обещанный рассказ о своём походе в Сияющие Палаты и узнать координаты Ламайна. Того самого места, где жил Фартож Лахсотил – древний высший маг, которого Мифрил желал видеть мёртвым.

Или хоть услышать, что он мёртв.

Такой город мог возникнуть только на границе Сумерек и Ночи. Когда я впервые увидел Ламайн, то долго стоял на верхушке скалы, любуясь им… и одновременно тихо ужасаясь.

Погода, словно по заказу, стояла ясная и сухая. Стылые ветра, воющие нераскаянными душами, не несли в себе, как нередко бывало в этих краях, ни колкой снежной крупы, ни льдинок града. Конечно, эти ветра сами по себе могли за считанные минуты выстудить незащищённую плоть, превратив её в оледенелый памятник самой себе, а душу из тела вырвав и присоединив к своему тоскливому хору… но моя-то защита с лёгкостью могла выдержать и не такое. Потому я мог предаваться созерцанию, не думая об окружающем.