Федор Чешко - Урман

— Снова, значит, кровь родовича на тебе, — с грустной укоризной выговорил Яромир, не давая себе труда дослушать рассказ о Злобе. — Ну, боги с тобою, ступай уж. Будет сход — вместе подумаем, чем будешь эту вину заглаживать.

Он опять повернулся к Путяте, собираясь продолжить оборванный Мечниковым появлением разговор.

Толпа загомонила, заворочалась — вот-вот начнет расползаться. А Кудеслав все никак не мог опамято-вать. Спина горела от недоброжелательных, а то и вовсе враждебных взглядов; из гуденья множества голосов ухо умудрялось выдергивать и «Урмана», и что похуже…

А и да Яромир! А запрошлой-то ночью: «Великое счастье, что у общины есть ты!» Да истово, да со слезой! А теперь…

Нет, ну до чего же ловко он тебя, ты, Мечник без меча! Десяток не гневных даже, а всего лишь осуждающих слов — и как сразу переменились к тебе сородичи! Казалось бы, только что снизу вверх глядели; слушались почти как самого Яромира (ну, не все, конечно, однако же очень многие) — и вот, на тебе. Хотя перемена эта, в общем-то, понятна. Прямая угроза минула, нужды в оборонщике Мечнике не стало (тем более что меча у него тоже не стало); а род лишился и многих родовичей, и вешнего торга, и очень бы не худо выискать кого-нибудь во всем этом виноватого, чтобы каждый мог на нем досаду сорвать. Вот и выискался виноватей, — ты. И всем хорошо; особливо доподлинным виноватцам.

Ловок, ловок старейшина. Теперь железноголовому Урману осталось лишь утереть рожу, поджать хвост да забиться в щелку. Чтоб и не видать, и не слыхать было. А то ведь сход — он, не ровен час…

Ан погоди-ка еще, друг Яромир!

— Слышь, старейшина! — Кудеславов голос лязгнул холодным железом, и Яромир невольно обернулся на этот лязг. — Ты бы, старейшина, головы не морочил ни мне, ни им! — Мечник ткнул пальцем себе за спину, указывая на вроде как передумавшую расходиться толпу. — И не напирай на меня брюхом-то, со мной по-злому не сладить. Это с Кудлаем твоим легко: разок в рожу двинул, глядь — а в яме уж не тот покойничек, что был прежде. Так?

— Ты что плетешь-то? — Яромир недобро прищурился. — Хворый, что ли? Аль белены нажевался?

— Его у старицы по голове бревном зацепило, — сообщил тот же голос, что недавно пробовал рассказать о Злобиной горькой доле.

— Оно и видать, — ухмыльнулся старейшина. — Иди, говорю, отдохни! И не ершись. Добрые дела твои все на виду, никто у тебя твое не отымет. А уж где провина — там провина. Ты вот Кудлая помянул, так позволь и мне то же… К примеру, так: Кудлай, папоротник, Веселая Ночь… Уразумел? Вот и ступай себе.

На какой-то осколок мига Мечника взяла оторопь.

Кудлай да Веселая Ночь… Ишь, чем пугнул — костром! Выходит, старейшина знает?.. Э, плевать! Не осмелится родовой голова на открытое обвиненье. Обвинить тебя — значит, раскрыть Кудлаеву тайну, на которой небось Яромир пащенка как на веревке водит. Порвется веревка, и пащенок такого наговорит — тому же Яромиру в отместку за разглашение… Но кто ж мог ему, Яромиру-то?.. Кудлай бы скорей язык откусил… Зван? Он же сам наказал помалкивать… А ты лишь однажды, недавно, во время мордовского приступа — и то не проговорился, а так, малость самую… Незнающий бы хряка с два понял, но Яромир вроде как испугался (ты еще вообразил, будто за твой рассудок). Так кто ж мог?.. Неужто подсмотрели? Но кто?! Девка, за которой Кудлай?.. Вздор, сразу бы растрещала по всей… Кого же еще тогда могло в этакую-то даль?.. Боги пресветлые! «Ищут не там, где ближе, а там, где есть»… и тогда, когда есть, — так?! Аи да догадка… но о ней позже, потом…

Пока в гудящей Кудеславовой голове мельтешили эти не мысли даже — обрывки, ошметья мыслей, Яромир, чуть привстав, обшаривал толпу нарочито медленным взглядом:

— Где Лисовин? Здесь? Найдите, пускай уведет этого…

Но успевший встряхнуться Кудеслав не дал ему договорить:

— Ты погоди меня спроваживать, ты слушай пока. Я ведь о том же хочу говорить, о чем и ты: о вине, о крови сородичей. А чтобы тебе достало терпенья выслушать, я вот как начну: нападение на общинную вервеницу — твоих рук дело, и недавний мокшанский приступ — тоже твоих рук дело. То есть что это я про руки?! Сам ты, конечно, рук к этому не прикладывал. Но замысел — твой, и вся пролившаяся кровь без остатка на твоей совести… правда, лишь в том случае, ежели она у тебя имеется, совесть-то.

Толпа взбурлила галдежом, почти мгновенно переросшим в яростный рев. Полуоглушенный Мечник чувствовал, как испуганно притиснулась к его спине Векша; видел, как Путята дернулся было вскакивать и как Яромир могучим рывком за шиворот вернул одноглазого медвежатника на прежнее место.

— Ти-хо! — зычно рявкнул старейшина. Шум поунялся.

А Яромир хмуро оглядел запрудивших площадь сородичей и вдруг, улыбнувшись, махнул свободной от Путятиного шиворота рукой:

— Аи пес с ним, с Кудеславом-то. Пускай говорит все, а там уж сразу и решим, как нам дальше быть: хворь ли из него, по голове ушибленного, гнать, его ль самого в три шеи гнать из общины…

Да, шум поунялся, однако же не до конца. Толпа гудела, и чувствовалось, что сдерживаемый этот гуд обманчив, что в любой миг стиснутое в тесноте чельной площади клокочущее людское месиво способно устать от собственной сдержанности. И тогда…

Но Мечник уже почти успокоился.

Теперь он не сомневался, что сумеет ощутить вызреванье любого, даже самого страшного порыва толпы раньше, чем она сама.

Теперь он насквозь видел сидящего перед ним человека; видел занавешенный показным мрачноватым спокойствием лютый страх, пожирающий родового старейшину изнутри.

Гораздо больше, чем Яромирова изворотливость и неприязнь сородичей, пугали Мечника его собственная разламывающаяся голова да притаившаяся где-то рядом угроза обморочного беспамятства.

И еще Векша: если Леший дернет ее что-нибудь ляпнуть… Но, может, хоть раз, хоть вот нынче в ильменкиной голове сыщется одна-единственная капля завалященького здравого смысла?

Ладно, хватит гадать, хватит попусту вымучивать и без того недужную голову.

Это бой.

Ты сам виноват; ты позволил ворогу ошеломить тебя первым же ударом — больно уж непохож оказался нынешний Яромир на Яромира всегдашнего.

Только он не лучшим образом попользовался твоей оплошкой, и теперь…

Бой.

Ты — воин.

Он — нет.

Бой.

Гомон толпы стал напряженным и гулким, как чересчур туго распяленная для просушки тонкая кожа — обязательно лопнет, коли не уследишь; Яромир уже кривил губы, готовясь выцедить сквозь них злую издевку…

И тут, на крохотный осколок мига опередив и толпу, и старейшину, заговорил Кудеслав — спокойно, бесстрастно, вроде бы даже лишь для себя, а не для кого-то еще. Но слова его были слышны всем.