Кэролайн Черри - Эльфийский Камень Сна

— Сними камень, — сказала Смерть. — На это у тебя хватит сил.

— Так ты для этого пришла?

Смерть шевельнулась и пододвинулась ближе, склонившись над ним, пока Бранвин задремала.

— За тобой — да, мой друг. Сними камень. Отложи его в сторону и дай мне руку — о человек, надежды мало; по крайней мере, тебя минует худшее, — и за ее спиной появились другие — мать, двоюродные братья, друзья; высокая задумчивая фигура нависала над остальными — и то был его отец, все еще хмурившийся.

— Киран, — сказал отец. — Я был не прав.

— Я видела твоих сына и дочь, — сказала мать. — Они очень красивы. Ты их не возьмешь с собой? А Бранвин?

— Мою дочь, — добавила другая фигура светловолосой женщины, стоявшей рядом.

И много еще было теней, увенчанных золотом. Одно лицо было ярче других. То был Лаоклан, и слезы струились по его иссохшему лицу.

— Киран, Киран из Донна, — сказал король. — Они убили меня.

— Господин, — говорили другие — люди из его замка. Кровь и пыль покрывала их. Стрелы пронзили их — то были крестьяне, оставленные им на границе. — Они все время наступали. Что нам оставалось делать?

— Нет удачи в Донне, — добавил отец. — И надежды не осталось для него.

— Убит, — повторил король.

— Нет! — Киран открыл глаза и мучительно сделал вдох. Бранвин сжала его руку.

— Барк вернулся. Барк благополучно вернулся с границы.

Киран ничего не ответил на это. Это мелькание знакомых лиц не удивляло его ни сначала, ни позже, когда Барк с Доналом подошли к его постели.

— Он снова заснул, — сказала Бранвин. — Донал говорит, что он поправится. Он выздоровеет.

Киран улыбнулся, услышав это, желая верить ее словам, а не собственным снам.

— Возвращайся, — сказала госпожа Смерть, но в ушах его стоял шорох волн, и белый скакун несся к нему из тьмы.

«Человек, — зазвучал иной голос, — держись за камень. Нет иной надежды. Нет никакой во всем белом свете. Ты должен помочь мне».

— Больно, — ответил он.

«Киран, — вскричал тот же голос с самого края земли, — ради спасения мира, держись!»

Белый конь ждал. И гром грохотал под его копытами.

И черный конь тоже ждал. Смерть была здесь с другими всадниками.

— Грядет битва, — сказала Смерть, — в которой ты не сможешь участвовать. Сколько ты будешь еще здесь страдать? Любимые тобою тоже страдают. Освободи их. Нет больше надежды. Единственное, что ты можешь, — укрыться в моих объятиях. Я заберу их как можно больше. Твоих друзей, родню, семью. Освободись от этого мира. Придут иные герои. Очисти им путь. Дай им место. Призови того, кому веришь, и отдай ему камень. Донал сможет носить его.

Он нащупал камень и крепко сжал его в руке, не обращая внимания на голос. Боль накатывала волнами, как шелест моря, перемежаясь с более сильными приступами, которые налетали, как порывы ветра. Он держался, ощущая временами, как высыхает пот на лбу, когда морской ветер врывается в окно. То и дело кто-то прикасался к нему, утирая лоб, то и дело кто-то приподнимал ему голову, давая напиться; а иногда он сам открывал глаза и видел Бранвин и прикасался к ней рукой.

Загрохотал гром.

— Дождь? — спросил он.

— Нет, — ответила она, — пока нет.

И снова он впадал в забытье, собирая разрозненные нити.

— Лиэслиа, — говорил он. — Лиэслиа, Лиэслиа, — туман стелился между деревьев. И белая лошадь скользила между ними, поворачивая голову к морю. — Послушай меня, Лиэслиа. Я потерял ее. Она ушла куда-то в леса, и в мире что-то стронулось с места. Я не осмеливаюсь позвать ее по имени, но, верно, ты знаешь это.

Ответ был неясен, но будто кто-то прикоснулся к камню, вливая в него силу.

— Пойдем, — потом промолвил голос — шепот глухой, как рокот моря. — Слышишь крики чаек?

— Берегись! — возразил другой голос. — Слушай только истинные голоса. Иначе ты обречен. Одна ошибка погубит мир… а некоторые из них кажутся прекрасными.

— Я слышу чье-то пение, — промолвил он, и оно действительно было прекрасным в завывании ветра.

Он снова спал, лицо его осунулось и исхудало; Бранвин не гасила свечей и редко когда покидала его; приходила Мурна и приносила питье, и другие приходили, как Барк, входящий на цыпочках, несмотря на свой рост — заглядывал и снова уходил.

Теперь Барк стоял на коленях, сжимая ее пальцы в своей большой ладони.

— Госпожа, — шептал он, — пойди ненадолго в зал, ляг отдохни и позволь мне посидеть с ним… Неужто ты думаешь, с ним может случиться что-то плохое, когда я рядом? Я никому не дам подойти к нему ни из этого мира, ни из иного. У тебя есть дети, госпожа. Ты нужна им. Им нужно, чтобы ты поспала и поела, умылась и улыбнулась.

Она поняла. Она взглянула на него с неизмеримым терпением, выплакав уже все, что накопилось за жизнь, но верность Барка тронула ее сердце.

— Они не мои дети, — сказала она, — но его. Неужто ты думаешь, я осмелюсь подпустить их к нему, таких, одаренных видением? Они видели, как его ранили, видели, как он повернул домой. Что еще они могут увидеть, Барк? Я слепа к таким вещам. Я могу лишь сидеть с ним, мне не дано иное страдание. И мои дети знают это. Они знают, где мое место.

— Они — дети, — повторил Барк, — и мучаются по-своему.

— Да? — она вспомнила утренние завтраки и детские слезы на ребячьих лицах, первые шаги и разбитые коленки, и лес, где они потерялись, и встречу у ворот, когда их нашли. Но она взглянула на спящего Кирана и почувствовала, что он важнее для нее всего остального. — Нет.

Снова послышалось пение — стон старого дерева на ветру, ибо ветер был сильным, и где-то рокотал гром. Лишь этот звук нарушил тишину. Ветер ворвался в комнату, и Бранвин подоткнула одеяла.

— Нет, — повторила она, Барк встал и хотел закрыть ставни. — Он не разрешает их закрывать.

С тревожным взглядом Барк остановился и сжал губы.

— Проклятие этим стонам.

— Какое-то старое дерево в низовьях реки — наверное, сломан сук, — она пригладила волосы Кирана и носовым платком обтерла ему лоб. — Тихо, тихо, спи спокойно.

— Дерево, — повторил Барк. — Госпожа, разве ты не слышишь?

Сердце ее внезапно сжалось, и она взглянула на него.

— Я слышу ветер, — промолвила она. — Не мучай меня своими фантазиями.

— Может быть, — плечи его опустились, и он устремил свой взор мимо нее на Кирана с невыразимой печалью. До нее доходили слухи. Она слышала их за дверью — граница разорена, хутора горят. В замок приходили последние беженцы. Об этом не говорили в этой комнате, чтобы не слышал Киран. Здесь все беседы были о мире, покое, о доме и не «съешь ли немножко бульона, любовь моя?», но он отказывался. А границы горели, и тучи сгущались над ними с каждым днем. Звучали скрипы и стоны, которые они не могли от него скрыть. «Что это?» — спрашивал он. «О, это везут продовольствие», — отвечала она: казалось, его легко обмануть — он забывал, что она уже это говорила. А тем временем двор заполнялся народом, устанавливались навесы, и Кер Велл готовился к осаде.