Вероника Иванова - Звенья одной цепи

Доведенное до крайней точки исступления.

Не просто всепоглощающее, а уже поглотившее своего… Нет, не хозяина. Оно ведь никогда не было слугой. Своего временного хранителя.

Никакого движения не происходило. Статуей с безумными глазами застыла худышка. Колонной, подпирающей своды храма, возвышалась за ее спиной бритоголовая чистильщица. Надгробным изваянием лежала на длинном столе Ньяна. Но я все равно был уверен: что-то происходит. Что-то очень важное, но только на том плане бытия, который недоступен моему взгляду. А потом натянутый парус завесы, скрывающей тайну, лопнул.

Сначала это было похоже на то, как будто в плоти моей защитницы снуют туда-сюда мелкие горошины, и чем ближе они подбирались к коже, тем становились заметнее, но не увеличиваясь в размерах, а… Начиная светиться. Этакой едва уловимой синевой. В первые минуты свечение выглядело совсем слабеньким, но с каждым вдохом набирало силу, пока в конце концов лежащее тело полностью не оказалось окутано мутным мерцанием. Мне почему-то подумалось, что этот туман следует разогнать, и, вторя моим мыслям, крошечные искорки вдруг взвились в воздух, сливаясь в единый сияющий шарик. Небольшой, с кулак. Наверное, так могли бы выглядеть звезды, если бы удалось подобраться к ним чуть поближе. Правда, вряд ли в мире найдется хоть одна звезда, которая будет биться, как человеческое сердце.

А шарик именно бился. Сжимался, и тогда сияние начинало нестерпимо резать глаза. Расширялся, и тогда казалось, сквозь него можно ясно рассмотреть каждую черточку лица худышки, как и я, зачарованно глядящей прямо в синий огонь.

Раз. Другой. Третий. Все быстрее и быстрее. Меня бы такой пульс убил, а шарику, похоже, становилось все лучше. И в какое-то мгновение он, вспыхнув особенно ярко и почти затопив своим сиянием комнату, ринулся к плоской, как доски стола, груди Сосуда.

Коснулся.

Разлился синевой по коже.

Впитался, как вода впитывается в песок.

Осветил плоть изнутри.

Погас. А из тела Ньяны через надрезы, нанесенные тонким лезвием ножа, вдруг начал выступать гной: другого слова я не смог бы подобрать, даже если бы захотел.

Не белый, не желтый и не синий, подобно тому, что я видел на теле прибоженного, а похожий на перламутровую внутренность раковины. Переливающийся всеми цветами радуги, немного пузырящийся и наполнивший комнату странноватым запахом. Не противным или раздражающим, а скорее напоминающим то, чем пахнет воздух после грозы. Но главное, вместе с тем как густая жидкость покидала тело моей защитницы, менялось и само тело. Медленно уменьшалось в размерах, словно сдуваясь, как проколотый рыбий пузырь. И мне, пожалуй, больше не нужны были объяснения, почему тот сереброзвенник, что определил Ньяну на службу, велел ей набрать как можно больший вес…

На все про все понадобилось не более минуты. И вместе с исчезнувшим сиянием потух и взгляд худышки. Правда, чтобы тут же загореться снова.

На третьем повторении одной и той же картины мне стало даже скучно, и я перестал считать синие шарики. Зато когда веки чистильщицы дрогнули, а губы, своим цветом теперь напоминавшие синие бока шариков, выдавили: «Все, чисто», стало понятно, сколько сил было потрачено. Бритоголовая уронила руки, да, именно уронила, а не опустила, и оперлась о край стола, потому что кресел, стульев или лавок в комнате не было, а ноги, судя по всему, плоховато держали свою хозяйку. Худышка осталась стоять истуканом, прежним бессмысленным взглядом уставившись в стену. Ньяна, ни разу за время проведения чистки не шелохнувшаяся, лежала все так же неподвижно, но, как мне почудилось, задышала ровнее и глубже.

– Получилось?

Мой вопрос прозвучал глупо, но я должен был убедиться. Или хотя бы услышать успокоительную ложь.

– Да.

– Она скоро проснется?

Чистильщица посмотрела на Ньяну, формами теперь весьма похожую на худосочный Сосуд.

– Через несколько часов. Ей понадобится отдых. И тщательный уход.

Который можно наладить только в Блаженном Доле. Что же, значит, пора собираться в обратный путь. Или…

Нет. Я же приехал в Литто не только затем, чтобы освободить защитницу от службы.

– Вы пока присмотрите за ней? Мне нужно уладить одно дело. Всего несколько минут.

– Присмотрю, – тяжело выдохнула бритоголовая. – Хотя мне и самой сейчас присмотр не помешал бы.

Коротышка обнаружился в коридоре прямо у двери, что не могло меня не обрадовать, потому что бродить по Наблюдательному дому в безрезультатных поисках почему-то не хотелось.

– Как мне найти Сиенн Нодо со-Тавиар? От ее имени пришло прошение на прибытие в Блаженный Дол, а сама она должна ожидать где-то здесь.

Лоб сереброзвенника покрылся было задумчивыми складками, но тут же разгладился.

– Просители, говорите? Да тут они, прямо при доме, в гостевых комнатах проживать изволят. Дело-то дарственное, а не от скуки заведенное, вот нам высочайшим распоряжением и предписано в случае возникновения надобности…

– И где эти гостевые находятся? – спросил я, обрывая поток совершенно ненужных мне и неуместных сейчас сведений.

– В правом крыле. Вы как до самой первой развилки дойдете, направо поверните. Только направо, как если бы через главный вход только что вошли!

Последнее указание он кричал уже в мою удаляющуюся спину. И кричал не зря: добравшись до искомого места, я чуть было не перепутал «лево» и «право».

В столичном Наблюдательном доме мне не припоминалось никаких комнат, предназначенных для просителей. Хотя если принять во внимание размеры и статус Литто, как небольшого, затерянного в провинции городка, в котором и гостевых домов может толком не быть, а вот людей, нуждающихся в обращении к дарственным службам, наоборот, предостаточно… Интересно только, из чьей казны платится за содержание этих комнат, потому что само по себе прошение каждый житель Дарствия имеет право подать совершенно без всякой оплаты. А вот получить внятный и желаемый ответ на него уже стоит денег. В зависимости от аппетитов чиновника.

Литтовские гостевые комнаты особым уютом не отличались. Хотя справедливости ради стоило признать, что и то место, где дремал после своего первого далекого путешествия я, тоже не располагало к отдохновению. Но зато скупое казенное убранство оказалось невероятно удачным обрамлением для просительницы.

Когда я переступил порог, на меня подняла взгляд молодая некрасивая женщина. Такие встречаются нечасто. Обычно внешность впервые увиденного человека или нравится, или не нравится, и только потом начинаешь размышлять над причинами своего впечатления, а тут сразу бросалась в глаза именно некрасивость. Зато она не позволяла полюбить или возненавидеть незнакомку с первого взгляда.