Вероника Иванова - Звенья одной цепи

Вот и сейчас мгновение, небрежно увернувшееся от яркого света осознания, заставило вспомнить давнюю науку. Слова Кифа сопровождались, как водится, и изображением, но даже оттенков тона, которым были произнесены, хватило мне для того, чтобы войти в обстоятельства, а потом глубоко и серьезно задуматься.

Услышано было много всего. Безразличие, правда, тщательно выпестованное, а не искреннее. Страх, вызванный то ли знанием, то ли полным непониманием потаенной сути происходящего. Стыд, родившийся не здесь и не сейчас, но почему-то пробудившийся ото сна. И, что любопытно, увиденное вполне соответствовало услышанному, а значит, требовало усиленного внимания.

Женщина из Цепи одушевления и вправду относилась к своей спутнице как к некоему предмету, необходимому для совершения определенного деяния, но не имеющему собственных желаний и мнений. Впрочем, та и не выглядела разумной или хотя бы осознающей, что происходит, зато слепо и мгновенно повиновалась приказам. Однако гораздо занимательнее было другое. Ни от кого не убыло бы, если бы девушку закутали в мантию, потому что погоды, конечно, весенние, однако в сырых коридорах Наблюдательного дома время года почти всегда одно, и не слишком уютное. А что я увидел? Полное пренебрежение здравием и прочими нуждами худышки. Это могло означать лишь одну-единственную вещь: безвольная девица не просто предмет, а предмет расходный. Что-то вроде того же бракка, оказывающегося на помойке, когда руки хозяина больше не могут его держать.

Обстоятельства коконом обернулись вокруг, туго спеленали, вдавились в то, что называется душой, а потом разорвали объятия, производя на свет вопрос:

– Это опасно?

Киф, уже повернувшийся, чтобы догонять далеко ушедшую по коридору процессию, заметно напрягся, но не решился сбежать от ответа. Пусть и невнятного:

– Ты о чем? О чистке? Да обычное дело.

– Я спросил не о том, как часто она происходит.

Он помолчал, видимо выбирая между честностью и служебным долгом, а потом беспомощно выдохнул:

– Не знаю.

Золотозвенник, и не посвящен в столь любопытные подробности?

– Я тебе не верю.

– Как хочешь. Только это правда. – И, словно сказанного было недостаточно, длинноносый добавил: – Моя правда. – А потом все же обернулся, и я увидел прикушенную губу. – Чистка – дело «духовников». Не наше.

– А кто назначает людей защитниками?

Киф нехотя признал:

– Мы. Но я к этому делу не допущен.

О, все еще любопытнее, чем казалось сначала!

– Почему?

– Не гожусь.

Он произнес это без какого-либо сожаления или негодования, а скорее с облегчением, как будто упомянутая обязанность была чем-то ужасным.

– Это опасно?

– Я же сказал: не знаю! Спроси у чистильщицы. Может быть, она тебе ответит.

А вот теперь явственно послышались сомнение и легкая виноватость. Предлагаешь то, что невозможно исполнить, Цапель? Что ж, посмотрим.

Я обогнул утратившего пыл к быстрым перемещениям золотозвенника, отправляясь следом за женщиной, отделяющей Ньяну от долгожданной свободы. Пришлось ускорить шаг, чтобы добраться до дверей одной из тех закрытых комнат одновременно со Звеньями Цепи одушевления. Я неприятно удивился тому, что худенькая девушка, истуканом стоящая за спиной своей хозяйки, и мною почти сразу же перестала восприниматься как человек. Впрочем, удивление было слишком мимолетным и неуместным, чтобы задумываться над причинами его появления.

– То, что вы собираетесь делать… Чистка. Она опасна?

Чистильщица, стоящая вполоборота ко мне, пока коротышка искал ключ и открывал, похоже, давным-давно оставленный в покое замок, безразлично произнесла:

– Не более чем каждый божий день.

Ясно. Лучше бы она промолчала, отшутилась или обманула.

– Ничего не должно случиться.

– Вы угрожаете? – Она все-таки повернула голову, показав, что в мутном взгляде нет ни капли страха или чего-то похожего.

– Я высказываю пожелание.

– О, какое хорошее слово вы выбрали, – усмехнулась чистильщица и перешагнула порог наконец-то открытой для доступа комнаты.

Здесь было чисто, словно служки ежедневно мели пол, намывали поверхность длинного высокого стола и стирали пыль со склянок, скучающих в шкафах, из-за верениц которых невозможно было разглядеть стены. Женщина удовлетворенно огляделась вокруг, провела ладонью по столешнице, почему-то прикрыла глаза, принюхалась, потом кивнула:

– Можно начинать.

– Я схожу за ней, – услужливо предложил Киф, остававшийся за порогом.

Чистильщица кивнула, обходя стол по кругу, и остановилась, оказавшись как раз напротив меня. Приглашение к разговору? Обозначение границ дозволенного? Не узнать, если не разведать.

– Хорошее слово?

– О да.

– А бывают плохие?

Она снова улыбнулась, и улыбка получилась намного менее вымученной, нежели предыдущие гримасы.

– Если бы вы произнесли слово «желание», я бы выставила вас вон.

– Разве есть разница? Звучат они очень похоже.

– Сколько лет вы носите знак Смотрителя? – вдруг спросила чистильщица.

– Не лет, а дней, – поправил я, ощутив некоторую неловкость. – Не много.

Странно, но она скорее обрадовалась, а не огорчилась:

– Это хорошо. Тогда сможете понять. Если захотите.

– Вряд ли я именно хочу этого.

И опять на лице чистильщицы расцвела улыбка:

– Да вы совсем молодец, как я погляжу!

Похвала прозвучала искренне и заставила меня немного смутиться. Где-то глубоко внутри, потому что лицо напрочь отказывалось хоть как-то отражать чувства, упираясь всеми мышцами.

– И все-таки что мне надо понять?

Женщина поправила норовящую распахнуться мантию:

– Желания – очень опасная штука.

– Почему?

– Потому, что они порождаются не разумом, а чувствами. Мы не думаем о том, чего желаем, и, самое страшное, не владеем собой за той гранью, где начинается страна желаний.

– Страшное?

Чистильщица внимательно всмотрелась в мое лицо:

– Вам никогда не хотелось чего-то так сильно, что потом не могли вспомнить целые минуты жизни?

Я честно задумался. А потом столь же честно признал:

– Нет.

– Значит, вы везунчик. А вот с другими людьми такое случается часто. И если в первый раз забытье длится несколько вдохов, то с каждой новой вспышкой желаний становится все продолжительнее. И однажды из него можно попросту не выбраться.

Она говорила, не накаляя страстей, не ставя акценты на определенных словах, а монотонно, словно зачитывала урок. И все же за каждым ее словом отчетливо чувствовалось то, что заставляло поверить. Мгновенно и бесповоротно.

Опыт.

Не знаю, собственный или заемный, но большой, трудный и болезненный. Она прошла через то, о чем рассказывала. Или прошла мимо, но достаточно близко, чтобы обжечься и усвоить.