Инна Сударева - Судья Королевского дома

— Я хочу чуда, — глухим голосом ответил он. — Я прошу о нем, зная, что чудес не бывает.

Старик вновь покивал головой:

— Да, вы правы. Чудес не бывает. И все-таки вы здесь... Значит, вы во что-то верите.

— Всегда и всюду я верил только в себя самого. Но теперь — не знаю... Я не смог самого главного — спасти ту, что была мне дороже жизни. Я бы сам умер, только б она жила. Но у меня даже такого выбора не было. Это какая-то насмешка надо мной...

— Все мы под Богом... И все, что происходит в его власти и по его воле...

И тут вдруг Фредерик не сдержался — бросил резко, повышенным тоном:

— Даже смерть, убийства, грабежи и насилие? Все это тоже?! Я был Судьей в своей стране. Знаете ли вы, что это значит?

Старик даже вздрогнул при таких словах. Потом ответил:

— Я слыхал о Судьях Южного Королевства. Это люди сказочной силы и возможностей...

— Ха! Только это вы слыхали... А то, что они не видят ничего, кроме грязи человеческих проступков изо дня в день? Это вы знаете? Я впервые убил, когда мне было двенадцать. И не просто убил — это была казнь. Я казнил выродка, который насиловал свою дочь, четырнадцатилетнюю девочку. Она с десяти лет жила в этом кошмаре, она сошла с ума, а потом, уже после казни своего мучителя, бросилась в реку и утонула. И я всему этому свидетель... Все случилось по воле Бога?! И подонок, погубивший собственное дитя, — тоже сын Господа?! Это было только начало моего судейства... А потом... Я лишил жизни многих: и в схватках, защищая собственную жизнь, и казня преступников. Кого-то я выслеживал, чтобы убить, кто-то сдавался сам, думая, что тем самым заслужит право на жизнь. Некоторым я давал шанс, но только один... А иногда... Иногда мои руки бывали по локоть в крови, и сам себе я казался самым преступным из всех преступников на свете. Тогда я думал, что Бога вообще нет! Что я заменяю его, осуждая, карая или прощая людей...

— Во всем, во всем воля Господа. Это грех — говорить такие слова! — пытался отвечать монах.

— Может, вы и правы, — горько улыбнувшись, сказал Фредерик. — Но я видел столько грязи, столько зла, что сам смешался с этим злом, выкорчевывая его... А потом, когда светлое, красивое, доброе пришло в мою жизнь, у меня его моментально забрали... Не успел я исправиться... Я стольких убил, а вот спасти ту одну, что была дороже всех, не смог... Теперь, прошу, не мешайте. Я обещал хозяйке Березового городка, и я должен выполнить обещание.

Вздохнув, он опустился на колени перед статуями Бога. Поднял глаза на Дарующего, зашептал слова просьбы: «Мира и света, тепла и радости — все это пусть будет в Березовом городке. Пусть обойдут его жителей беды и невзгоды, болезни и недобрые люди. Возьми их под свою защиту и никогда не оставляй».

Молился Фредерик недолго. Потому, наверное, что не был хорошо знаком с таким делом, как молитва. Он и в самом деле вдруг открыл для себя, что вопросы веры, Бога, религии его всегда очень мало интересовали. Так — на уровне обрядов, которые считал нудными и ненужными. А вот вера...

Глядя в глаза золотому Богу, он услышал голос где-то внутри: «Веришь ли?»

— Для вас молитва — не более чем досадная обязанность, — заметил монах. — Господь не любит, когда с ним говорят не от сердца.

Фредерик вздрогнул. Вздрогнуло и его сердце. «Веришь ли?»

— Я не стану лгать, — глухо ответил он. — Моя молитва не принесет пользы никому. Она неискренна.

— Вы это признаете. Уже хорошо. — Старик улыбнулся. — Расскажите о себе, своей жизни. Я здесь именно для того, чтобы выслушивать вопли и шепот человеческих душ. И кто знает, вдруг откровения помогут вам. Никто еще не уходил от меня таким же, каким приходил. Люди меняются и часто — в лучшую сторону.

— Моя жизнь, — проговорил Фредерик. — Она, как старый кувшин — вся на трещинах, как ветхая рубаха — вся на дырах. Я постоянно что-то или кого-то теряю... И то, что теряю, уже больше не в силах разыскать. Вот моя жизнь. И не стану я о ней говорить. Совсем недавно мне хотелось, чтоб она закончилась...

— А теперь?

— Не знаю... Когда медведь встал надо мной, мне вдруг захотелось жить. — Тут Фредерик усмехнулся, потом вновь нахмурился. — Я ведь не выполнил последнего желания Коры. Она просила, чтобы я заботился о нашем сыне. А я забыл. Просто забыл. Может, поэтому она приходит ко мне чуть ли не каждую ночь и бежит от меня, бросает меня одного. Как я бросил сына. Наверное, поэтому я должен жить... Вот оно, то самое, что держит меня...

17

Фредерик уже возвращался. Разные мысли терзали его. Но теперь не тяжкие, причиняющие боль воспоминания о Коре больше занимали Короля. Теперь больше волновало то, что где-то на родине остался его сын, маленький, слабый младенец, один, без родных рядом. «Как я мог так поступить? — мотая головой, уже в десятый раз спрашивал себя Фредерик. — Я сам рос без родного отца. И разве я желаю, чтобы такое же случилось с моим собственным сыном? Я дурак, идиот, ненормальный!.. Нет, решено: сегодня же домой! Хватит дурости. Путешествовать ему захотелось! — Он зло ударил сам себя в лоб. — Жалкий эгоист!»

Он шагал, как всегда, быстро, тем более что обратный путь был знаком. Но тут его внимание привлекла мелькнувшая за одной из колонн тень. Фредерик не сбавил темпа ходьбы и не сделал шаги бесшумными. Просто, поравнявшись с колонной, стремительно взбежал наискось по ее столбу вверх и приземлился оттуда прямо на голову затаившемуся на другой стороне человеку:

— Есть!

— Ох! — выдохнул тот.

Фредерик сорвал с его головы капюшон и не сдержал изумленного возгласа:

— О!

Перед ним лежал на каменном полу, зажмурившись, мельник Тимбер, незаконнорожденный сын Северного Судьи Конрада.

— Как так? — отпуская его, только и смог спросить Фредерик.

— Я... Я теперь послушник Полночного храма, — поднимаясь, ответил Тимбер.

Он вытер кровь, что текла из его разбитой при падении губы.

— Послушник? Ты следил за мной! Это что, обязанность послушника?! — начал допрос Фредерик.

— Я не следил. Я узнал вас еще тогда, когда вы первый раз оказались в пещерах. Но я ничего никому не сказал и вам не стал открываться... А сейчас я шел к святому отцу, а вы шли навстречу. Я не хотел встречаться с вами, вот и спрятался, — объяснял тот.

— Спрятался он, — пробурчал Фредерик, но, заметив, что парень совершенно растерян и все еще напуган, смягчил тон. — Что ж, дома тебе опять плохо показалось?

— Что хорошего в доме, где умерла мать, — отвечал Тимбер глухим голосом. — Я вернулся из того похода на столицу, а она тяжело больна. Пару недель промаялась... Потом — все. Отдала богу душу. Один я остался. Работник сбежал. Сельчане и так на меня зло смотрели, но не трогали — мать жалели. А как ее не стало — все словно с цепи сорвались. Дом сожгли, мельницу развалили, посевы наши разорили. Все кричали: «Убирайся, изменник! Ублюдок!» Много чего кричали. Убить грозились... Я и ушел. А куда мне еще деваться? Бродяжничать по стране, пока кто-нибудь меня не узнает и не убьет? Я ведь враг всем...