Ника Созонова - Никотиновая баллада

Небо ответило грубым заспанным басом (от неожиданности я примяла пятой точкой мостовую):

— Я вам ща устрою бессмертие, а потом догоню и еще слепых кутят покажу! Совсем ополоумели — в пять утра под окном орать!..

— Пойдем отсюда, Наташа! — Гаврик поднял меня на ноги, сам при этом едва удержав равновесие. — Небеса не благоволят нам сегодня. Я тебе говорил, кстати, что твое имя тебе не подходит? Ты слишком необычная для такого стандартного набора звуков. Я буду звать тебя Натали! — Я непроизвольно дернулась: пахнуло Конторой и всем с ней связанным. — Тебе не нравится? Ты права: банально. Ну, тогда ты будешь… — 'Только не Тэш! — промелькнуло у меня в голове. — Иначе я точно свихнусь от обилия совпадений!' — Ты будешь Натуссь! С двумя 'сы'.

Гаврик подпрыгнул и хлопнул в ладоши, совсем как ребенок, получивший вожделенный подарок. Я не слишком привечаю инфантильных мужчин, но в нем было что-то подкупающе искреннее. (А может, мне это просто привиделось с пьяных глаз.)

Проходя по улице Правды — это у нас что-то вроде Рублевки местного разлива — он показал на фешенебельную новенькую семиэтажку:

— А вот здесь — мои скромные пенаты! Засим позвольте откланяться!

На прощанье мы обменялись телефонами, и он клятвенно обещал позвонить.

Когда Гаврик, пошатываясь, побрел к пенатам, я крикнула:

— Эй, у тебя случайно нет братьев?

Он обернулся. Но ответил не сразу.

— Был. Близнец. Он погиб, когда мы были еще детьми. Но это долгая и грустная история, и я поведаю ее как-нибудь в другой раз.

— А как его звали?

— Кого? — Все-таки он туго соображал, ослабленный и алкоголем, и травкой.

— Твоего брата-близнеца.

— А-а. Миша. Мы были, по замыслу предков, как два архангела: Гавриил и Михаил.

Я даже не обиделась, что он не соизволил меня проводить — настолько все это было странно и необъяснимо. Михаил — Микаэль — Мик…

Когда я пришла домой, он сидел на подоконнике и курил. Как обычно. Он не произнес ни слова, пока я раздевалась перед сном, попутно роняя все подворачивающиеся под ноги предметы и падая сама. Он даже лица ко мне не повернул. А я думала, засыпая, что, возможно, вовсе не кот, а Мик разговаривает сейчас с богами — позабытыми, древними и суровыми. Они беседуют с ним на равных. Дым от сигареты антенной улавливает их голоса — поэтому он всегда курит. Солнце просвечивает сквозь пряди его волос, торчащие над ухом, и само ухо окрашивает в изумительный розовый. Я удерживаю это ухо в голове, пока сон не накрывает меня.

…………………………………………………………..

МИК:

20 августа

Она проснулась вечером с больной головой и, как обычно, злая на весь мир. Долго и звучно ругалась с соседкой на кухне — бедняжка так некстати оказалась дома и решила заняться ужином. Потом ей под руку попался Желудь, которому тоже морально досталось (правда, за дело — за благоуханную кучку на паласе). Ретировавашись под тахту, кот зыркал оттуда настороженными глазами и шипел угрожающе-просительно. Я старался не пересекаться с ней вовсе — ни словом, ни взглядом.

Позвонила ее Илона, сообщила, что ждет в Конторе, так как у них сегодня завал, а работать некому. Тэш скривилась — кому охота выползать на ночь глядя, да еще с похмелья? Но возражать не посмела. Уже стоя в прихожей, соизволила наконец обратить внимание на меня.

— Слушай, Мик, у меня для тебя две новости. Одна хорошая. А вторая… даже не знаю — все зависит от того, как ты к ней отнесешься. В общем, так: теперь я совершенно уверена в своем психическом здоровье. Ты не плод моего больного воображения — что не может не вызывать оптимизма. Но с другой стороны… Видишь ли, ты — призрак. Вчера, или нет, это было сегодня — я бухала с одним человеком, похожим на тебя, как две капли из одного бокала с мартини. Он сказал, что у него был брат-близнец по имени Миша, который погиб в детстве. Нет-нет, не отвечай мне сейчас: некогда! Вернусь — поговорим. Чао, милый!

Выпалив все это скороговоркой, она вылетела за дверь — видно, опасаясь моей реакции.

Я остался один, огорошенный, оглушенный.

Я не знал, не помнил, кто я. Старался отогнать даже отголоски мыслей на эту тему — не от неспособности к рефлексии, но из самосохранения. Меня никто не видит? — пустяки, главное — для нее я зрим. У меня нет жизни помимо Тэш, но она, эта самая жизнь, и не нужна мне вовсе. Призрак… Как я могу быть призраком, если я касаюсь ее щеки или руки, и она ощущает мое прикосновение, тепло моих пальцев? Если кот, когда хозяйки нет дома, ласково и доверчиво трется о мои ноги или, вспрыгнув на плечо, уютно щекочет щеку жесткой леской усов? Хорошо, допустим, я какой-то неправильный усопший: не прозрачный, не бесплотный, не выстуживающий окружающих могильным холодом. Но почему, в таком случае, я 'прилепился' к ней, а не ищу того, кто повинен в моей смерти? Если же мне некому мстить, что делает моя душа здесь, на земле, вместо того чтобы отправиться в райские кущи, или на адскую сковородку, или в следующее перерождение (точно не знаю, как там все на самом деле)?..

Я вытащил из валявшейся на подоконнике пачки сигарету и закурил. Призрак с никотиновой зависимостью… Что ж, какой-то плюс в этом есть: рак легких мне не грозит, по крайней мере.

Глубокая затяжка… Выдох. Воспоминания, которые затаились неведомо где, во тьме подсознания или до-сознания, всплыли на поверхность, обрели отчетливость. Их отомкнули, выпустили на волю неожиданные слова Тэш.

…Тут хорошо. Хорошо и тепло, только одиноко. Где-то далеко-далеко что-то происходит, но до меня долетают лишь слабые отзвуки. Покой… Нет, не совсем: покой мог бы быть, если б не голоса. Первое время я слышал голоса матери, отца и брата — они плакали, жалели меня и себя, и мне хотелось сказать им, что все в порядке, попросить успокоиться. И я говорил, твердил, заклинал… но они, кажется, не слышали. Мало-помалу их слезы и голоса отдалились, стихли.

Но был другой, чужой крик — не обращенный именно ко мне, полный жгучего одиночества и тоски. Отчего-то он тревожил, лишал покоя. И я понял, затосковав в ответ, что должен вернуться. Я закричал, вторя родному незнакомому голосу. Кричал всем своим существом, кричал и рвался. Прилагал неимоверные усилия… и что-то стронулось.

Я вернулся.

Она лежала на койке в изоляторе, мечась между бредом и реальностью. Я присел рядом и предложил дружить. Когда она согласилась, я невероятно обрадовался. И радость стерла все, что было в моей голове до этого. А может, это сделал инстинкт самосохранения. Именно он загнал мое прошлое так глубоко, что мне стало казаться — до встречи с Тэш никогда ничего не было.

Сигарета дотлела, и я выкинул ее в окно. Ну и что, в сущности, изменилось от того, что она узнала, а я, наконец, вспомнил? Вряд ли ее отношение ко мне стало другим. Мое — тем паче. Отчего же так свербит внутри, будто лопнула туго натянутая струна и концы ее процарапали сердце? Я хотел бы заснуть сейчас и увидеть дивный сон. А когда она вернется и разбудит меня, долго ворчать по поводу вспугнутого сновидения, потирая розовый след от подушки на щеке.