Роджер Желязны - Миры Роджера Желязны.Том 18

— Почему он тебя не выпускает?

— Боится, что я его убью! И правильно делает! Зевс вздохнул:

— Ты говоришь точь-в-точь как моя дочь Артемида. Мщение, угрозы. Почему бы немного не притвориться?

— О чем ты?

— Скажи своему похитителю, что польщена его вниманием и тронута тем, что он запер тебя в ящик.

— Он не поверит!

— Попробуй. Все похитители — растяпы. Наболтай ему что-нибудь. Лишь бы освободиться.

— Ты предлагаешь мне солгать?

— Конечно.

— Но это же будет нечестно!

— После извинишься. Я всегда так делаю, если не забываю. Главное — оказаться на свободе.

— Но нам запрещено лгать, — сказала Илит неуверенно.

— Ну, милочка, поговори с этим смертным, постарайся достигнуть взаимопонимания. Выбирайся на люди. Такой красотке не след сидеть взаперти.

Прошло некоторое время. Илит успокоилась, поправила прическу и позвала:

— Уэстфолл? Ты еще здесь?

— Да, здесь.

— А тебе не надо на работу или еще куда?

— Надо, конечно. Но, если честно, я боюсь оставлять тебя без присмотра. Вдруг ты выберешься — или там заколдуешь меня.

— Я и отсюда могу тебя заколдовать, — сказала Илит томным голосом, — но неужто ты и впрямь считаешь меня такой зловредной ведьмой?

— Ну, — молвил Уэстфолл, — после того что ты мне наговорила, я приготовился к худшему.

— Я говорила в сердцах, — извинилась Илит. — Какой женщине понравится, если ее схватить, посадить в ящик и вручить кому-то, словно товар! Ведьмы, даже самые ангельские — те же люди. Мы любим, чтобы за нами ухаживали, как за настоящими дамами, а не волокли за руку, будто античных уличных девок.

— Теперь-то я понимаю, — сказал Уэстфолл, — да поздно.

— Совсем не поздно, — проворковала Илит самым своим сладким голосом.

— Правда?

— Открой крышку, Уэстфолл, и я тебя не трону. Честное ангельское. Посмотришь, как мы столкуемся.

Уэстфолл набрал в грудь воздуха и откинул крышку.

Илит вылетела в клубах дыма, приняв ведьминское обличье Гекаты. Уэстфолл завопил:

— Ты обещала меня не трогать!

Его зашвырнуло в темный уголок преисподней, а Илит полетела рассказать обо всем Михаилу. Ящик Пандоры остался открытым и тихо поблескивал.

Глава 2

Аззи прибыл к дому Аретино через одну неделю и одну минуту после первого разговора. Аретино пригласил демона в дом и провел в гостиную на верхнем этаже, где можно было уютно расположиться в креслах и полюбоваться видом венецианских каналов. Хозяин налил вина, купленного нарочно к случаю. Лакей принес пирожных.

Мягкий голубой сумрак стократ увеличивал загадочное колдовское очарование города. Снизу доносилась песня лодочника: «Гондольеру живется привольно». Человек и демон несколько мгновений слушали в молчании.

Аззи было хорошо, как никогда в жизни. С этих мгновений начнет разворачиваться новый проект. Первые же слова станут поворотным моментом в жизни многих людей, ему предстоит сделаться вершителем судеб, перводвигателем. Аззи вырастет в одного из тех, кто управляет ходом событий, а не плывет пассивно по воле волн. Власть, возвышение — вот что его ждет.

В воображении Аззи уже осуществлял великий проект. Казалось, задумай — и все немедленно свершится. Видение представлялось расплывчатым, но величественным.

Потребовалось усилие, чтобы напомнить себе: все еще лишь на стадии замысла.

— Я с некоторым нетерпением ожидаю услышать, к чему вы в конце концов пришли, дражайший Аретино. Или вы сочли, что моя пьеса вам не по плечу?

— Полагаю, работа для меня, — промолвил Аретино. — Но судите сами — после того как я расскажу легенду, которую хотел бы положить в основу сценария.

— Легенду? Превосходно! — воскликнул Аззи. — Люблю легенды. Это о ком-нибудь мне известном?

— Моя повесть о Боге, об Адаме и Люцифере.

— Все старые знакомые. Продолжайте, Пьетро. Аретино откинулся в кресле, отхлебнул вина, чтоб промочить горло, и начал.

Адам лежал у райского ручейка, когда Бог подошел к нему и сказал:

— Адам, что ты делал?

— Я? — Адам сел. — Сидел и думал о добром.

— Знаю, что думал о добром, — сказал Бог. — Я время от времени настраиваюсь на твою волну и проверяю, как у тебя дела. Это и называется Божественным промыслом. А что ты делал до того, как думать о добром?

— Точно не знаю.

— Постарайся вспомнить. Ты ведь был с Евой?

— Ну да, конечно. В этом же нет ничего дурного? Я хочу сказать, мы ведь женаты?

— Никто не собирается тебя за это ругать, Адам. Я просто хочу знать правду. Ты говорил с Евой, не так ли?

— Говорил. Она пересказывала какую-то дребедень, которую напели ей птички. Между нами, Господи, говоря, для взрослой женщины она слишком много думает о птичках.

— А что еще вы с Евой делали?

— Просто говорили о птичках. Вечно она о птичках да о птичках! Скажи мне честно, как ты думаешь, у нее все дома? Я хочу сказать, она вообще нормальная? Мне, конечно, сравнивать не приходится, я других женщин не видел. Ты даже матери мне не дал. Только не думай, что я жалуюсь. Просто когда все время слышишь про птичек, поневоле берут сомнения.

— Ева очень невинна, — молвил Бог. — Но ведь в этом нет ничего дурного?

— Наверно, — кивнул Адам.

— Так в чем же дело? Я чем-то тебя обидел?

— Ты? Меня? Не говори глупостей. Ты — Бог, как же ты можешь меня обидеть?

— Чем еще вы с Евой занимались кроме разговоров?

Адам тряхнул головой:

— Честно, я лучше промолчу. Где сказано, чтобы выражаться плохими словами в присутствии Бога?

— Я не про секс, — обиделся Бог.

— Слушай, ты знаешь, что я делал и чего не делал, так зачем спрашивать?

— Хочу прояснить ситуацию.

Адам что-то пробурчал, но так тихо, что Богу пришлось переспросить.

— Я сказал, чтоб ты не очень на меня сердился. Ты ведь создал меня по своему образу и подобию, так чего ты от меня ждешь?

— Вот, значит, как! Выходит, если я создал тебя по своему образу, это извиняет любые твои проступки?

— Ну, сам понимаешь, ты как-никак…

— Я дал тебе все: жизнь, разум, приятную внешность, преданную жену, воображение, пропитание, мягкий климат, вкус к хорошей литературе, любовь к спорту, артистические наклонности, умение складывать и вычитать и еще много всего другого. Я мог бы одним пальцем отправить тебя на Землю, где бы ты по гроб жизни учился прибавлять один к одному. Вместо этого я наделил тебя десятью пальцами и способностью считать до бесконечности. Все это я сделал для тебя. А взамен просил самую малость: играть с тем, что я тебе дал, и не трогать, чего не велено. Так или не так?