Про Иванова, Швеца и прикладную бесологию. Междукнижие - Вадим Валерьевич Булаев

— шелестом отозвался напарник. — Или он. Или оно, если из непризнанных меньшинств. Предлагаю для удобства оставить женский род.

Далее перешли к протоколам осмотра мест происшествия...

Спустя час Швец осмелился поинтересоваться:

— Фрол Карпович, мы не видим результатов вскрытия.

— Их ещё нет, — с тяжким вздохом отвлёкся от очередного документа шеф. — Умерли утром. Не поспели пока... ближе к ночи получим. Скоро совсем.

Окна в кабинете начальства, где пребывали инспекторы, отсутствовали, полностью переворачивая представление о времени. Иванов, в отличие от прилично одетых коллег, сидел в одних трусах, чётко выполнив поступившую около двух пополудни команду: «Лечь спать без промедления!» В эти апартаменты он мог попасть или во сне, или, в перспективе, по завершении земных дел, так как резиденция Департамента не имела представительства в привычном мире, пребывая где-то между жизнью и смертью.

— Можно ещё бумаги? — попросил напарник, придвигая к себе часть уже отработанных протоколов. — Хочу составить что-то вроде таблицы периода умирания. Проанализировать, сколько прошло от последнего общения усопших с роднёй до момента обнаружения тел.

— Держи, — перед Швецом лёг новый лист. — Как управишься — мне покажешь.

1611 год. Начало июня

Бить благородным оружием рябой не умел. Сабля рухнула вниз, рассекая мышцы, скрежетнула о кость. Плечо опалило болью.

Выгнувшись дугой, насколько позволяли путы, человек взвыл. Он не видел смысла терпеть, сжав зубы. Всё равно убьют, хоть проси, хоть умоляй. Понимал, к кому угодил в лапы, даже не в лапы... зверьё — оно добрее, гнушается мучить.

— Ах ты пентюх, — смешливо воскликнул Заруда. — Всю силушку пропил?

— Дык, — рябой с ненавистью посмотрел на лежащего под раскатистый гогот приспешников «батюшки», — мясист больно. А то бы я...

— Отойдь, пустомеля. — цедя сквозь давно утерянные зубы, к казнимому приблизился широкоплечий мужик с пустыми, мёртвыми глазами, ранее державшийся позади свиты. Достал из-за спины плотницкий топор. Примерился, привычно махнул, точно дрова рубил.

Лезвие глухо стукнуло о дерево щита.

— Годно?

Отрубленное новый палач за ненадобностью отпихнул ногой, по-хозяйски выглядывая пса, которому можно скормить свежатинку. Вспомнил, что с недавних пор нет тут собак, как и иной скотинки. Досадливо крякнул. Отошёл, уступая место суетливому выучню с верёвкой.

— Годно, — поспешно заверил седой, приседая на корточки и прижимая холодную, сухую длань ко лбу рычащего от страданий человека. — Пущай полежит. От его мук дело наше веселее пойдёт.

Только что туго перехваченная пояском культя рванулась вверх, силясь достать обидчика. Заруда рассмеялся, теперь уже открыто:

— Ишь ты... Тебя приголубить тщится... Силён, силён.

Но волхв его не слушал, вновь забормотав в усы непонятные речи. Что он вещал — никто из стоящих поблизости не понимал, да и не стремился. Волшба откровенно пугала мужиков, вытаскивая из памяти потаённые страхи, а за ними — слышанные от бабок россказни о леших, чертях, злых духах, что по ночам пьют кровь из живых и уводят глубоко в лес, заставляя вешаться на сухих деревьях.

— Зови, — даже главный лиходей ощущал замогильную стужу от колдовских наговоров, предпочтя убраться обратно, в избу.

За старшего ответил выучень, сноровисто прижимая окровавленную культю к нестроганым доскам.

— Кликнем.

Ватажники ушли, не оборачиваясь.

Начитав положенное, волхв достал из повешенной через плечо сумы маленький бурдюк татарской работы, распустил горло.

— Пей! — солоноватая, травяная жижа полилась в губы однорукого. Запузырилась, отторгаемая рваным дыханием, мутными струйками потекла по щекам. — Пей! Полегчает!

Человек послушно сделал несколько глотков, закашлялся. Боль действительно уходила, оставляя после себя огненное жжение сродни взятому в ладонь угольку из печки.

— Ты... — прохрипел он, — не волхв.

— Почему? — живо отозвался седой, убирая бурдюк и снова опираясь ладонью на голову привязанного, как на пень.

— Волхвы... богов славят. В голос. Все... Чтобы боги их... слышали...

Так и было. Несмотря на церкви, слово пастырское да проповеди бойкие, тёмный люд по-прежнему украдкой молился истуканам, чтя их служителей наравне с духовенством. Многие жертвовали последнее, ища помощи в вере предков.

Их редко кто осуждал, разве что митрополит с присными.

Сами бояре, тайно, дабы недруги доносчивые не прознали, наведывались в капища, прося разного, а деревенские попы хоть и поносили старые обряды, но шибко не усердствовали, идолов не ломали. За такое и красного петуха подпустить могли всему семейству, и притопить в омуте.

Отец терпящего казнь тоже подобным грешил. Когда мамка заболела — дневал в церкви, ночевал в лесу, поначалу вымаливая, а потом требуя здоровья для любимой. Не помогли ни те боги, ни этот, про которого всяк старается поминать как про надёжу и защитника, нося на себе крест.

Померла мамка, подарив сыну сомнения в том, что надо подставлять другую щеку обидчику и слушать, чего в церквях по книгам читают. Про старых богов и поминать нечего. Ушли они. Или умерли. К чему былое молитвами тормошить?

На себя надеяться надо.

Но волхвы ещё встречались. Бродили меж жилья, вещали всякое. Только на этого, седого они походили как бобёр на кречета. Те — громогласны, любят народ баламутить, этот — тих, старшим неперечлив, себе на уме.

— Не волхв ты, — повторил человек, глядя снизу-вверх на худое, довольное лицо.

— А кто?

— Колдун, — боль почти совсем ушла, позволяя говорить связно. — Кал и гной, псицей исторгнутый.

— А и колдун, — легко согласился седой. — Далее чё?

Лежащий запнулся, не представляя, что ему сказать. Заорать о том, кто промеж ватажных околачивается — на смех подымут. Заруда точно ведает, с кем его судьба свела. Не зря связался.

— Язык проглотил, — протяжно проворковал мучитель. — А далее...

В левую, целую руку, в самую ладонь упёрся кованый гвоздь. Большой, свежий, без ржи на гранях.

— На! — хекнув, ухнул молотом выучень, пробивая длань насквозь и приколачивая её к доскам.

Когда обойти успел? Вроде тут только был...

Острая боль, совсем не схожая с той, приглушенной, но от того не менее раздирающая тело, прошла от пальцев до ступней. Человек дёрнулся. Раз, другой, ища в себе силы высвободиться из-под умело стягивающих его верёвок.

— Тут болит, тут не болит? Смешон.

Сухие пальцы жали беспокойную голову к щиту, по паучьи раскорячившись. Скребли кожу ногтями, смакуя чужие терзания.

— Ты мне ещё тут нужен, а не чертогах бога твоего. Помереть