Расселл Джонс - Выше головы!

— Спасибо!

— Не за что… О, смотри, вон он, наш Шимон! Видишь, как протянулся!

Я посмотрел, куда она указывала, но ничего, кроме туч, не увидел. Вероятно, Грета имела в виду тропический циклон, о приближении которого климатологи предупреждали с начала недели. Поэтому я старался успеть облететь максимальное число рабочих — потом придётся день-два пересидеть в куполе.

«Представляю, что там будет!» — подумал я, вспомнив о ковре драгоценных лишайников, ради сохранения которых мой вездеход тратил на посадку по пять минут. Ураган был способен играючи сковырнуть половину «огорода» на Цаве… Но, в отличие от меня, он имел на это право.

— Знаешь, что здесь? — спросил я, рассматривая коробку.

— Нет, — она пожала плечами, по-прежнему не глядя на меня. — Это же тебе…

«Лампа Аладдина. Шкатулка Пандоры, — в голове у меня выстраивались образы, один безумнее другого. — Jack from Box… Нет, это не то».

Мне ещё никогда не дарили подарков. Давать давали — необходимые принадлежности или для работы. Но подарок…

Я осторожно открыл крышку, вспоминая, как один из рабочих рассказывал про «сюрприз». Оказалось, что чувство неизвестности не так приятно, как должно было быть. Наверное, потому что прямо сейчас образовался ужасный треугольник, в котором, кроме меня, был мальчик, который пережил ужасное, и его мать, с которой он расстался в пять лет. Но подарки он присылал мне.

Предмет, само существование которого так тревожило меня, был погружён в белую пластиковую пену. Когда я вынул его, пена сомкнулась, готовая к следующему использованию.

— Куда мне это деть? — я потряс контейнер.

Тут же подъехала синяя осьминожка с подносом, забрала у меня упаковку и исчезла так быстро, что я не успел сказать «спасибо». А я остался с подарком.

— Мне кажется, ты должна посмотреть… Как член семьи, — прошептал я, чувствуя, как эта вещь обжигает мне пальцы.

Фьюр подарил мне банальную, но невероятно приятную штуку: групповой снимок в технике лив-фото, на котором были все ребята из его «банды», а также Юки с Брайном. И хомячок Билли. А ещё бабочки, котёнок с Западного сектора (я узнал его по рыжим полоскам на голове), окончательно выздоровевший Зотов, а за спинами ребят — Бидди, её брат-великан и остальные члены команды.

Чем была хороша лив-фотография, так это возможностью вместить в маленькую рамку целый мир, объёмный и живой. Стоило приглядеться, как обнаруживались новые детали, и пространство раздвигалось. То, что поначалу казалось скромным групповым снимком, превращалось в грандиозное полотно. Я мог разглядеть волны в бассейне, рисунки на плитках стен — и каждый волосок в бровях Ханы Зотовой. Я даже видел тончайшую ниточку шрама на подбородке её брата.

«Это не Оксана — она в основном рисует. Тогда кто?» Снимок был сделан мастером. Но никто из тех, с кем я успел познакомиться, лив-фотографией не занимался. А это ведь не просто щёлкнуться на альтер: сначала придумать композицию и всё остальное, потом снять всех по отдельности…

Промычав что-то невнятное, Грета отдала мне подарок — и минуты не прошло. «Не стоило лезть!» — подумал я. А потом возразил самому себе: «Если я член семьи, то я сам решаю, что делать, а что нет. И если мне кажется, что надо вмешаться и, наконец, помирить их, то, значит, надо!» Но едва я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать (правда, я не совсем понимал, с чего начать), как она повернулась спиной к эмэтаму, за которым медленно угасал закат, и сказала:

— Рэй, я сильно сомневаюсь, что ты хоть что-то понимаешь.

Я покорно кивнул:

— Ничего я не понимаю, не сомневайся…

— Ничего не понимаешь, но прямо рвёшься сделать всем хорошо! Так? Тогда давай-ка я расскажу.

Биологи осторожно, словно две тени, покинули обсерваторию, держась за руки. То ли услышали, что разговор стал личным, то ли им надоела небесная абстракция.

— Ты вообще молодец, — начала Грета. — То, что ты сделал для мальчиков, это… Это то, что оправдывает всё остальное. И мы все здесь сразу поняли, кто ты есть, после того случая. Не знаю уж, как там, — она кивнула куда-то в сторону, подразумевая станцию, — А здесь ты был принят сразу, без всяких репортажей и ньюсов! Но это ничего не меняет в ситуации. В моей ситуации. Между мной и Фаридом. То, что у нас произошло, произошло. Ни ты, ты Туччи, ни весь учительско-воспитательский состав этого не изменит.

Она помолчала, покусывая губы в попытке подобрать слова, а я терпеливо молчал.

— Ты действительно член семьи. Как и я. Только я «внутри» не потому, что я пять лет растила Фарида, а потому что последние десять лет общаюсь с Нтандой, на которую свалилось это всё: и мой развод, и смерть Хенга, и фокусы пацанов. Издалека много не сделаешь, но я делаю, что могу. Для неё. Потому что ей это надо. Потому что она просит об этом меня. А Фарид — нет. Ты можешь что-нибудь сделать для него. Можешь — для меня. Но ты ничего не можешь сделать для «нас», потому что «нас» давно нет. Очень давно! И если что-нибудь начнётся, это будет что-нибудь совершенно новое.

Она тяжело вздохнула.

— Знаешь, в чём была моя ошибка? Я поверила Реншу. Он говорил, что есть «мы». Что у нас есть будущее. Что я сама себя не толком не знаю, а его любви и терпения достаточно, чтобы перекрыть мой… дефицит. А мне следовало, прежде всего, доверять себе, слушать себя, свои чувства. Нам всегда это говорили. Не знаешь? Ну, у вас-то было иначе! Парням объясняют по-другому, но нам, девчонкам, ещё в школе, рассказали про «долг» и как относиться к таким идеям. Как вылавливать их у себя и гасить. Потому что если этого не сделать, можно очень много наворотить! «Вы не отдаёте долг — вы создаёте свой мир», — с улыбкой процитировала она.

Небо окончательно почернело, и в обсерватории зажегся мягкий приглушённый свет.

— Думаю, на тэферском это вдалбливали особенно сильно — должны были, по крайне мере. С первого года у нас шла молекулярная биология и история эволюции. Наслушавшись о кооперации, симбиозе и альтруизме, можно что угодно себе вообразить! — печально улыбнулась она. — Представляю, как это было у вас! Если нас учили думать о себе и не путать общественное и личное, то парней, наверное, утешали, что они — парни, и могут создавать жизнь только в комбо-реакторе. Им, конечно, было труднее — пережить эту разницу.

— Из-за бонусов? — спросил я, не подумав, и поймал знакомый взгляд. — Прости, я… — и чтобы окончательно загладить вину за высказанную глупость, я признался:

— Лично мне ничего такого не говорили и не объясняли.

— Я поняла, — улыбнулась она. — Только дети высказывают такое! Бонусы! Ничего это не значит. Можно без всего этого обойтись — в ТФ точно можно. И на производстве. Да вообще везде! Это не выгода и не работа. Это такая возможность, которая есть у половины людей, и, если принадлежишь к этой половине, бывает любопытно посмотреть, как оно бывает. Особенно когда занимаешь превращением планеты во что-то живое! Трудно удержаться и не попробовать более доступный и быстрый вариант создания жизни. Для меня это было так — не знаю, как оно у других. И я думала, что понимаю, как всё устроено и, главное, как устроена я сама. Я стала донором почти сразу, как прилетела на «Тильду» — все так делали, потому что сразу после института всё равно не выпускали в поле. И я знала, зачем я это делаю, для кого, почему, какие права мне это даёт…