Расселл Джонс - Выше головы!

— От Администраторских полномочий тебя, конечно, освободят, — продолжала Глава Станции. — На такой работе они ни к чему. Будешь как второй Чарльз Эрбен! Читал про него? Он подходит по вашей теме. Мальчикам про него рассказывать, конечно, рановато, но…Официально это временный перевод, но сроки не обговорены. Пока я на посту, я вольна распоряжаться своим андроидом… Кому-то это может не понравиться, кому-то — наоборот.

Я улыбнулся, но сей раз она оставалась серьёзной.

— В секс-отдел?! Но это же…

— Это особое место. Не очень известное, но необходимое в наших условиях. Всё-таки у нас, людей, свои потребности. Сексом-то заниматься умеешь? Ну, ничего, научат!

Дело № 5

Запястья

— Рэй, ты же ещё потерпишь? Часик?

— Да, конечно.

— Преогромное тебе спасибо! Девочки, мальчики, не расслабляемся! У нас есть час!

«Мальчиков» было всего двое, причём одному — под сто, а второму — двенадцать, и они относились к происходящему гораздо серьёзнее «девочек». Потому что пришли с одной целью: научиться. «Девочки» совмещали это занятие с другим, не требующим ни навыков, ни способностей — было бы желание.

Самой младшей было четырнадцать, а кто был старше всех — я не мог узнать наверняка. Мой доступ снизился до шестого ФИЛДа, то есть даже ниже нормы. Прямо как у носящих «ржавь». Да уж, стоило мне приучиться проверять информацию по каждому удобному случаю, как у меня отняли эту возможность и снова вернули в позицию «догадайся или угадай»!

Вообще-то, меня это не слишком волновало — возраст, профессия, статус… То есть волновало, конечно — первые полчаса. А потом мышцы начали наполняться тяжёлой болью, и становилось не до посторонних размышлений.

Оказалось, что позировать — это тяжкий труд. Физический труд.

Впрочем, и от рисования можно было устать.

Будучи старшим инструктором Службы Досуга, Оксана вела занятия в нескольких студиях. А как заказной художник Профсервиса воплощала каждое направление — от акварельных картин и мозаик до лепки. Таким образом, она учила тому, в чём сама достигла бесспорных вершин, поэтому курсы у неё были невероятно популярны, и репутация — обзавидуешься. Ей не составило труда «арендовать» мою скромную персону у Соцмониторинга.

В результате желающих «порисовать» стало ещё больше.

Странное дело: хотя можно было без всякого напряжения пялиться на меня, например, в бассейне, они часами сидели на неудобных твёрдых стульях и старательно расходовали грифель, созданный специально по Оксаниному заказу. Бумага была такой же уникальной, как, впрочем, и мебель.

На первый взгляд это выглядело инсценировкой — старательной попыткой «вжиться» в докосмичекую эпоху. Рисовать примитивными инструментами, когда есть цифровое сканирование, позволяющее создать трёхмерную видеозапись, не говоря уже про старомодные плоские снимки! Так я думал о художниках раньше — до того, как получил возможность понаблюдать за ними вблизи.

Пот на лбах. Сосредоточенные выражения лиц. Кто-то закусывает нижнюю губу, кто-то хмурится. Это не игра — всё было всерьёз, и не важно, что мы крутились в космосе вдали от Земли, где всё началось! Правила искусства не изменились. Суть осталась прежней.

Они вкладывались в процесс без остатка. Как будто изображение моего лица и тела давало им иллюзию обладания. Пропустить через глаза, запечатлеть — и сделать своим. Больше, чем просто увидеть или заснять — воссоздать, и не только меня — реальность, время, пространство вокруг. Расширить свой мир.

Больше всего у них болели запястья: я регулярно слышал охи-вздохи и наблюдал гимнастические упражнения, призванные снять напряжение с мышц. Подумаешь! У меня болело всё. И запястья тоже, особенно если приходилось что-нибудь держать на весу: цветок или шар. Вес не играл особой роли, как и форма предмета.

Поначалу я героически терпел, но однажды не выдержал — и высказал старшему инструктору свои претензии:

— Можно было использовать вместо меня статую. Или робота!

— Можно, — кивнула Оксана Цвейг. — Мы берём их на первых этапах. Но рисовать живого человека гораздо труднее! И полезнее. Потому что он живой! Настоящий!

— Это я-то настоящий? Ты знаешь, что меня специально сделали таким, чтобы… чтобы нравиться… и вызывать симпатию?!

Она рассмеялась — и провела пальчиком по моему бицепсу.

— Тебя хорошо сделали, Рэй. Отличные пропорции! Идеальные! А ещё у тебя каждую неделю меняется мышечный тонус. И шея теперь совсем не такая, какая была в первый день.

Понятно, на что она намекала: я возобновил заплывы в бассейне, и это влияло. Но за ироничным признанием, смешком и невинным прикосновением крылось что-то ещё. Игра. И правила я сразу уяснил: выслушивать аккуратные намёки с подсказками — и ничего не делать. Просто слушать, внимая каждому слову и вздоху. Ни малейшего движения навстречу. Иначе можно получить пригоршню льда за пазуху.

Интересно, знала старший инструктор и знаменитая художница, что она является таким же объектом спецотдела, что и пятнадцатилетние отроковицы?

Пятнадцатилетки-то были в курсе того, что их наблюдают. Как правило.

У них не было игры — точнее, они находились на этапе становления себя и выбора правил. Конечно, было бы весьма желательно, чтобы у них сформировалось что-нибудь менее ритуально-одностороннее и более материальное, чем у заигрывающей, но не настроенной на осязаемые отношения Оксаны. Но это будет видно потом — что сложилось и как оно настроилось. Пока что они толком не понимали, что с ними вообще происходит.

Они приносили мне свои чувства — сразу все, охапкой неразобранного и спутанного — вываливали с разбегу — и тут же страшно пугались, потому что далеко не всё в этом «букете» можно было вытаскивать наружу. Но оно вдруг как-то вылезло, проявилось, неожиданно для них самих.

И тогда мы садились за столик, брали себе по чашке с чаем и начинали разбирать этот клубок. «Вот это ты испытываешь сексуальное влечение». «Смотри, а здесь ты хочешь быть не хуже других». «А вот тут ты боишься отношений со сверстниками, потому что они такие же неопытные, а ты не хочешь, чтобы тебе сделали больно». «А здесь ты выбрала меня, потому что никакого продолжения не будет, и это очень удобно для тебя, как ты считаешь».

Я не углублялся — да мне бы и не доверили серьёзный анализ. Всем серьёзным занимались специалисты, и ко мне допускали лишь тех, кто был способен выслушать, задуматься, принять к сведению. Пережить ситуацию без истерики, научившись новому и, конечно же, получить удовольствие. «Как награда за хорошее поведение», — думал я, когда они подходили ко мне, пунцовые, розовые или бледные, и предлагали поболтать немножко — если ты не против.