Испивший тьмы - Замиль Ахтар

– За Ника. – Я поднял кружку и сделал большой глоток. – Чье имя я теперь, надеюсь, достоин произносить.

– Безусловно, хотя бы это ты заслужил, – улыбнулась Мара, присоединяясь ко мне у перил.

Тусклое серебро луны терялось посреди звезд.

– Я… Я никогда не спрашивала тебя о твоей дочери, Михей. Но если ты предпочитаешь не говорить о ней, я пойму.

Упоминание Элли, Мелоди, всегда несло мне боль и печаль. Но теперь – и счастье воспоминаний.

– Моя дочь была янычаром, – сказал я. – Сражалась и проливала кровь за свою веру и флаг. Я ею горжусь.

– Я знаю о Мелоди из другого мира. Но что скажешь о той, что была из нашего?

– Она была такой же. Сражалась, проливала кровь… и погибла за свою веру и флаг. Я ею тоже горжусь.

– Ты хорошо переносишь разлуку.

– Ты ошибаешься. Из-за этого я начал войну. Так что я понимаю, что ты чувствуешь, Мара. Поверь.

Мы в молчании смотрели на горы. Мир как будто застыл в холодном тумане. Мирная ночь, идеальная для стихов.

– Ты Странница, Мара?

Она выдохнула холодный воздух и прикрыла глаза.

– Я… могу отрицать это, как часто делаю. Но в душе я всегда это знала.

– Не скажу, что понимаю, что это значит. Но тебя преследуют именно из-за этого?

– Из-за этого нас с Васко когда-то потянуло друг к другу. Из-за этого он позже вернулся, чтобы вынудить меня признаться. Из-за этого хочет заполучить меня сейчас.

– Но ты отказываешься, и ценой огромных потерь. Почему?

Она отвернулась от гор, прислонившись к перилам спиной.

– В монастыре нас учили заботиться обо всех. О нищем. О сироте. Даже о пьяном, лежащем в канаве. Но когда я заглядываю в свое сердце, то вижу, что оно недостаточно велико для стольких забот. Моя дочь занимает его целиком, и в нем есть место для Принципа.

– Это честно. Спасти себя и тех, кого очень любишь, уже достаточно трудно. Только потеряв всех, кого когда-то любил, я начал думать об остальных. Не хочу, чтобы это случилось с тобой.

– Единственное, чего я хочу, – дать Ане и Принципу хорошую жизнь. Но Васко им не позволит. Презрение, которое он когда-то испытывал к Странникам, таким как он сам, теперь направлено на других. Все остальные для него просто фигуры на доске, даже собственная дочь. Я не хочу, чтобы такой человек был рядом с моими детьми. Мне не важно, что я Странница, – я в первую очередь мать.

Я ее понимал. Мирный человек предпочел быть отцом и мужем, отказавшись от всего прочего. Будь и у меня такой выбор, я поступил бы так же.

– Мы вернем ее, – сказал я решительно, как в бою. – И я сделаю все, чтобы Васко больше никогда не причинил вреда ни ей, ни тебе. Клянусь.

Похоже, мои слова не облегчили ее тревоги.

– Я тоже когда-то клялась не причинять вреда ни мужчине, ни женщине – таков был мой обет в монастыре. Я выбрала его, поскольку думала, что это легко. Гораздо легче, чем исполнить клятву не спать с мужчиной, не разговаривать или не есть рыбу. – Мара негромко вздохнула и покачала головой. – Как ты мне однажды сказал, мир покупается смертью. И я готова сыграть свою роль, какой бы она ни была.

Я сожалел о сказанных когда-то словах. Но разве это не так? Была ли у меня когда-либо хоть тень сомнения в этом, когда на кону столько жизней?

– Мужчины вроде меня и созданы для того, чтобы женщины, такие как ты, могли исполнять обеты. Оставь убийство мне, Мара. А у тебя есть гораздо более важная роль. Ты должна показать Ане и Принципу, что после победы в войне их ждет жизнь.

Мара положила голову мне на плечо и прикрыла глаза. Я смотрел на занесенные снегом горы, потягивал пиво и молился о том, о чем не мог не молиться с того дня, как прошел по обгорелым руинам отцовского постоялого двора и, отвернувшись, взялся за меч.

Об окончательной и полной победе.

23. Васко

Времени на поиск преступника, сделавшего брешь в нашей стене огня, было мало. Меня, и без того перегруженного заботами, угнетала мысль о причастности Аны. То, как она ухмылялась, глядя из окна, ее необычное равнодушие к виду вырывающихся из трупов червей, леденили мою обычно теплую кровь. Если ей кто-то помог, это ставит всю миссию под удар. Чтобы облегчить бремя сомнений, я решил с ней встретиться.

– Я хочу только поговорить с ней, – сказал я паладину, охранявшему ее дверь в башне.

– У меня приказ не позволять тебе разговаривать с ней, – отозвался он, судорожно потянувшись к рукояти короткого меча на поясе.

Это был крупный и толстощекий семпуриец с акцентом Ступней. Его звали Данило, и он жил с женой и двумя дочерями в деревушке за стенами Тетиса. Я узнал о любимых подчиненных Деметрия все возможное.

– В этом походе приказы отдаю я. Я приказываю тебе отойти.

– Мне жаль, но…

– Тебе будет жаль еще больше, когда однажды, проснувшись, ты не найдешь своих дочерей в постелях. Вся ваша деревня начнет искать их вместе с вами, а вы с женой будете, обливаясь слезами, молиться Архангелу, обещая больше никогда не грешить, пусть только вернет вам ваши драгоценные жемчужины. Но все напрасно, – ухмыльнулся я. – Они будут уже на корабле, идущем в Кашан. Там обожают юных крестейских рабынь. Потом, одним славным утром, проснувшись, вы обнаружите кучу золота на пороге. И тогда ты поймешь, что заработал его, встав у меня на пути.

С его дрожащей правой руки соскользнула латная перчатка.

– Входи. Но, пожалуйста, побыстрее.

Когда я вошел, Ана оказалась у двери. Наверное, приложила к ней ухо и слушала мой обмен резкостями с охранником. Пусть знает, что я не в настроении церемониться.

Я сурово взглянул на нее, как мог смотреть инквизитор. Она с вызовом встретила мой взгляд, подавив страх, который я наверняка в ней вызывал.

– Ты имеешь отношение к инциденту с червями?

Она покачала головой:

– Разумеется, нет.

– Тогда почему наблюдала?

– Было столько шума. Я хотела посмотреть, что там происходит.

– Похоже, ты была этому очень рада.

Она снова покачала головой, энергичнее:

– Нет. Меня это ужаснуло. Я ни за что не сделала бы такого с людьми.

Она говорила прямо как мать.

И так же как в случае с Марой, я не знал, лжет ли она. Никаких признаков. Она теребила пальцы и нервничала, но кто бы остался спокоен перед лицом человека вроде меня?

– Скажи правду,