Цвет твоей крови - Александр Александрович Бушков

не сталкивался). Стиснув секиру (лезвие выпачкано зеленой кровью, но вытирать его нет никакой охоты), прошелся вдоль помоста, присматриваясь и прицеливаясь, подумал мельком, что похож на дровосека, подступающего к здоровенной лесине. Кабеля или провода нигде не видно, вряд ли он проложен под полом – каменные плиты выглядят нетронутыми с того момента, как их здесь уложили. Да и к чему уродоваться, прокладывая под полом проводку? И все же… Если эта штуковина работает все же на электричестве, может чувствительно долбануть током… хотя вряд ли, деревянное топорище послужит изолятором. Ни одной металлической детали, все выглядит сделанным из стекла, а стекло, как известно из школьного курса физики, электрический ток не проводит… наше стекло, а как обстоит со стеклом ватаков, поди догадайся…

Я ощутил нешуточный прилив злости на самого себя и выругал себя в три загиба и семь этажей: прохлаждаешься тут! Нетрудно догадаться, в каком нечеловеческом напряжении ждут сейчас на склоне Грайт и Алатиэль, не сводя глаз с замка. Пора что-то делать, и начинать лучше всего, эксперимента ради…

Обухом секиры я от души приложил по ближнему шару, в котором размеренно кружился желтый омуток. И отпрыгнул на всякий случай…

Зря боялся – ровным счетом ничего неприятного и уж тем более душевредного не произошло. Осколки шара посыпались на пол с натуральным стеклянным дребезгом, это и в самом деле оказалось стекло, гораздо толще, чем в электролампочке, но все же превосходным образом бьющееся, если как следует врезать по нему стальным обухом немаленького топора, который благозвучия ради следует именовать боевой секирой…

Из стеклянной трубы как-то нелепо торчала горловина шара, окруженная зубчатыми осколками, крайне похожая на прозаическую битую бутылку. Оставшийся, так сказать, бесквартирным омуток неяркого желтого огня несколько секунд висел в воздухе безо всякой опоры, понемногу замедляя вращение, в конце концов обрушился вниз, как подстреленная птица, и беззвучно угас на полу, как лампочка, когда повернут выключатель. В горловину все так же размеренно выплывали сгустки желтого света – и, лишившись невидимой опоры, падали вниз осенними листьями в безветрие, тускнели, гасли…

И это – все! И током не долбануло! В приливе веселой ярости я, ободрившись, прямо-таки обрушился на диковинную машинерию; махая секирой, как спятивший дровосек, – впрочем, не беспорядочно, а расчетливо, прилежно выбирая следующую цель, действуя то лезвием, то обухом…

Не знаю, сколько это продолжалось. Вряд ли особенно долго – не такая уж и большая была машинерия. Когда я малость отошел от лихого разгрома, все было в порядке: круглый помост был усыпан грудой прозрачных обломков, в которой еще что-то беспорядочно помигивало, кое-где светились быстро угасавшие разноцветные огни. Следовало бы ожидать, вспоминая иные виденные мною заводские агрегаты, что заверещат тревожные звонки и замигают тревожные лампы, но ничего подобного я не дождался – благостная тишина. Даже если у ватаков есть радиосвязь или что-то аналогичное, и сигнал о повреждении агрегата поступил в центр (должен же у них быть какой-то центр, вряд ли они живут этакими анархистами?), ручаться можно, там особо не встревожатся. Вспоминая безграничное удивление на лице первого упокоенного мной ватака, можно с уверенностью сказать: они чересчур уверены в себе, полностью полагаются на свои Изгороди, которые обитатели этого мира преодолеть не способны. О том, что живут еще и люди с красной кровью, они и не подозревают. В крайнем случае сюда вылетят не подозревающие плохого ремонтники (должны же у них быть ремонтники, не существует такой техники, которая не ломалась бы и не отказывала), я их встречу в прихожей и душевно покритикую их моральные принципы и образ жизни…

А ведь я еще не все доделал! Подумав об этом, быстрым шагом прошел в комнату со странными ящиками (к ним тоже не вели никакие провода), примерился, методично принялся крушить их то лезвием, то обухом.

Отлично все получилось! Снова ничего похожего на мелькание электрических разрядов – ящики оказались самую чуточку потверже стеклянного Моста, белая поверхность шла глубокими трещинами, ломалась, трескалась, разлеталась в куски, летели ни на что не похожие обломки (сейчас я сравнил бы их с внутренностями транзисторного приемника, о которых тогда и не слыхивали), мигали белые и зеленые огоньки и тут же гасли. И снова – никакого сигнала тревоги, ни лампочками, ни звонками…

В конце концов я отступил от заваленного обломками стола, смахнул пот со лба. Подумал мельком: во все это, несомненно, вложено немало научной мысли и хитрых инженерных изысков. Только самый передовой и сложный научный агрегат недолго продержится и кончит бесславно, если он достаточно хрупок и им, оставленным без присмотра, вдумчиво займется неандерталец с дубиной, в жизни не слыхавший о высшей математике и физике. Маленький урок ватакам: секретные объекты, господа мои, следует охранять бдительно и неустанно, иначе получится черт знает что…

Вернувшись в бывшую трапезную, я присмотрелся и этак хозяйственно прихлопнул обухом избежавший общей участи стеклянный шар, в котором, представьте себе, кружился неяркий алый свет. Порядка ради, чтобы не оставлять работу незаконченной – вот теперь все в ажуре, не крутится-вертится, не моргает…

Дверь трапезной я нарочно оставил нараспашку, чтоб вовремя услышать нежеланных визитеров – а кто еще мог сюда заявиться, кроме ватаков, полных здесь хозяев? И я услышал, как открылась выходная дверь – ее рванули на себя так, что она стукнула о стену, как раздались громкие, уверенные шаги людей, ничуть не скрывавшихся, – и снова такими могли быть только ватаки. Правда, те, что валялись сейчас в прихожей, ступали гораздо тише, и отнюдь не оттого, что таились, просто их поступь была по-кошачьи мягкой, почти бесшумной. Но откуда мне знать, что так ходят все ватаки?

Я прижался к стене так, чтобы меня не увидели из коридора, приготовился приложить секирой первому, кто сунется… и тут же ее опустил. В дверях стояла… Алатиэль, с мечом в опущенной руке, уставилась на жалкие обломки Моста с неописуемым выражением лица – глаза стали огромными, сразу и не поймешь, то ли она сейчас захохочет, то ли зарыдает в три ручья…

Я встал перед ней и сказал, отчего-то почувствовав себя глупо:

– Вот так…

Других слов отчего-то не нашлось.

– Костатен… – почти прошептала она. – У тебя получилось…

– Получилось вот, – сказал я. – Убери меч, а то порежешься…

В другой ситуации – я ее уже немного узнал – в ответ на такую реплику обязательно последовало бы сердитое сверкание глазищ и возмущенные слова, однако сейчас она послушно вложила меч в ножны, не отводя взгляда от того, во что превратился Мост.

– Как вы вошли? – спросил я, помня,