Марсианские войны - Лоуренс Уотт-Эванс

— А я твой хан.

— Ты еще не хан.

— Дай мне фонарь, иначе, когда я стану ханом, ты будешь жестоко наказан за непослушание.

— Ты говоришь как хан, а потому я подчиняюсь твоему требованию. Но мне это не нравится.

— Главное, чтобы ты повиновался своему хану, — прорычал Казар.

Сверкнул свет, и все ожило.

Кости. Людей и лошадей. Они лежали повсюду, наполовину погрузившись в земляной пол.

— Говорят, вместе с Чингисом были погребены его любимые рабы и кони, а также самые прекрасные дочери его приближенных.

Байяр удивленно огляделся.

— Без гробов?

— А зачем рабам и коням гробы?

Повсюду стояли пики, сабли и боевые доспехи. У стен покоились массивные, обвитые цепями сундуки из прочного дерева. Казар подбежал к длинному копью, опустился на колени. Широко раскрытые глаза его восторженно сияли.

— Его держал в руке сам Чингисхан.

— Прекрасное оружие, — согласился Байяр, отводя фонарь в сторону.

— В нем его сила, — Казар бережно поднял короткую кривую саблю с согнутым хвостовиком.

— Видишь, она повреждена.

— Дурак. Неужели ты ничего не знаешь о монгольских обычаях? Согнутый хвостовик означает, что эта чудесная сабля была оставлена в могиле хозяина, послужив ему при жизни. Наверное, она принадлежала самому Чингису.

Казар поднялся и взмахнул саблей. Чудесное лезвие со свистом рассекло воздух. Байяр провел лучом по всему склепу и наткнулся на что-то длинное и сияющее даже под слоем пыли.

— Серебро, — выдохнул он.

Казар повернулся. Дыхание его вдруг участилось.

— Поздравляю тебя, ты нашел серебряный гроб самого хана Чингиса.

Вдвоем они медленно подошли к гробу. Приблизившись к длинному ящику из кованого серебра, украшенному фантастическими узорами, Казар замер в благоговейном молчании и опустился на колени.

— О хан Чингис, прав был ты, когда сказал: «После нас люди нашего племени будут носить расшитые золотом одежды, есть сладкую жирную пищу, ездить на богато украшенных конях, держать прекрасных женщин и позабудут все, чем обязаны нам», — Казар вздохнул, голос его задрожал. — Все, что ты построил, превратилось в пыль. Вся пролитая тобою кровь оказалась пролитой напрасно. У твоих сынов и дочерей нет земли, нет городов, они томятся под ярмом чужеземцев. И хотя они не утратили монгольский дух, никто из них не принял вызов, брошенный жизнью. Они остались монголами по имени и по крови, но презирают кровопролитие и ненавидят войну. Не удержав традиций Золотой Орды, они опустились настолько, что подпали под власть людей, которые даже и не люди и у которых лица мертвецов и глаза демонов.

Казар немного помолчал.

— Но если верно то, что я родился со сгустком черной крови в правой руке, то тогда я сочту это знаком того, что старые обычаи не умерли, а только уснули. Если в том моя судьба, я разбужу древний дух, соберу всех кочевых монголов и поведу их в поход. Мы вернем наши прежние земли и завоюем новые. Если ты благословляешь мои начинания, Темучин, дай знак Казару Могучему.

Легендарный гроб лежал перед ними, сияя под лучами фонаря. Рука Байяра дрогнула.

— Он не говорит с тобой, — прошептал Байяр.

— Он и не может говорить, ведь Чингис давным-давно умер.

— Тогда какой же знак может дать мертвец живым?

— Это решит он сам.

Байяр повел лучом по сторонам.

— Я вижу, тут есть и золото, и серебро.

— Золото тяжело, а серебро слишком легковесно. Мы — монголы. Нам нужны только мы сами, пища, женщины, достойные враги, чтобы их убивать, и города, чтобы их грабить и разрушать.

— Если бы у меня была пухлая жена, добрый конь и достаточно баранины и айрага, мне было бы ни к чему разрушать и грабить, — сказал Байяр.

— Ты монгол. Ты будешь грабить и разрушать.

— Но я не умею.

— Я тебя научу. Когда меня не станет, твоя кровь будет жаждать разрушений.

— Я буду разрушать, если ты этого желаешь. Хотя и не думаю, что это придется мне по вкусу.

— Мне и не нужно, чтобы тебе все нравилось. Главное, чтобы ты повиновался.

— Тогда договорились, — кивнул Байяр.

— Я все еще жду знак, — сказал Казар, принимаясь расхаживать вокруг молчаливого серебряного гроба с загадочными причудливыми узорами.

— Хочешь его открыть? — спросил Байяр.

— Не знаю. Сам об этом думаю.

— Тревожить мертвых — последнее дело.

— Если только ты не хочешь поговорить с ними.

— Все равно в этом мало хорошего. Там могут оказаться отравленные колючки или ловушки для неосторожных осквернителей могил.

— Я не хочу ничего осквернять, мне нужен знак.

Казар снова опустился на колени и положил руку на пыльную поверхность гроба. Мозолистые пальцы бережно ощупали рельефный узор.

— Здесь лежат кости величайшего монгола, когда-либо сидевшего в седле, — сказал он.

— Тимур тоже был хороший хан.

— Ба! Тимур был хромой. Да еще и мусульманин.

— Но он многое завоевал.

— Завоевывали все ханы. Тимур не создал империи. Это сделал Чингис. Он проложил путь славы, а Тимур всего лишь следовал за ним. Чингис — величайший из монголов.

— Даже на западе помнят еще Хубилая.

— При Хубилае все стало превращаться в пепел. После него уже не было великих ханов. Чингис был хаган — Хан ханов. Чингис! Чингис! — повторяя святое для него имя, Казар дважды ударил по крышке гроба.

И вдруг за спиной его что-то зашуршало. Казар отскочил в сторону, на долю секунды опередив рухнувший сзади тяжелый предмет. Пыль столетий столбом взметнулась в воздух. Неизвестный предмет ударил по серебряному гробу, как молоток по гонгу, и откатился в сторону.

— Что это? — спросил ошеломленный Байяр, поднимая выпавший из рук фонарь.