Божьим промыслом - Борис Вячеславович Конофальский

гостям на стол, что могли. Офицеры завтракали при хорошей сервировке, хорошей едой. Ели с удовольствием – когда ещё придётся поесть в роскоши? После собрались и выехали. С генералом, который даже не проснулся к тому времени, остался только его выезд и слуги.

Утром он завтракал, и за весь завтрак его никто не побеспокоил. Можно было целый день наслаждаться покоем. Порадоваться тому, что ему не придётся оплачивать ежедневные, и вовсе не малые, счета за постой и стол. Но оттого, что его товарищи выехали из гостиницы, там вдруг стало пусто. Пусто. Ещё недавно от рассвета и до заката, спускаясь в обеденную залу, там можно было застать пару ротмистров с парой капитанов, а иногда отдыхающие офицеры едва помещались за длинный стол. Сидели тесно и вели разговоры за кружкой пива. Часто дурачились, и нетрудно было услышать от них грубые и похабные шутки, громкий смех. Пару раз звали к себе из других трактиров девиц. Шумели, пили, даже танцевали. Ругались с другими постояльцами. Волков никого из них не упрекал и не одёргивал. Он знал, что ещё недавно все они были окружены смертельными врагами, стояли на грани жизни и смерти. Кто же теперь их упрекнёт, что они хотят немного повеселиться? И вдруг ни одного из них внизу не оказалось. Часть офицеров, что не получили нового контракта, разъехались по домам, удачливые ушли на новое дело в Фёренбург. И теперь в обеденной зале за столами тихо переговаривались лишь чиновники из дворца, крупные купцы или сеньоры, приехавшие в столицу. Генералу без своих храбрых товарищей стало даже чуть одиноко. И тогда он стал понемногу собираться на бал.

Одежда его не была уж совсем проста, но и вызывающе роскошной тоже не выглядела. Но вот купить новые чулки и перчатки ему не помешало бы. Всё-таки на балу на него будут смотреть. После завтрака он велел запрячь карету и поехал на торговые улицы города. В столице всё можно было найти. Хорошие чулки… Он купил две пары синих, самой дорогой расцветки. У местного перчаточника, который вышел к нему в неплохой шубе, перчатки были великолепны. Кожа так тонка и так плотно облегала руку, что барон и торговаться не стал, хоть перчатки были и дороги, купил также две пары. Теперь стало понятно, отчего перчаточник был в дорогой шубе. Ему бы поехать после этого в гостиницу, но до обеда было ещё время, а сидеть там без товарищей за столом одному ему не хотелось, и барон, велев Гюнтеру ехать за ним, сам решил немного пройтись по лавкам. Потом жалел об этом, но то было потом. А сначала он купил себе полдюжины платков и у торговца перьями купил удивительно белое перо цапли. Оно очень пошло к его берету. Зачем купил? И сам не знал. Теперь ему пришлось искать заколку, чтобы то перо к головному убору приколоть. А в столице всё можно найти. И нашлась скромная лавочка, где подобно пауку, ждущему жирную муху, раскинул свои сети старенький ювелир. Волков и сам не понял, как купил у него брошь для заколки пера. Конечно, это была совсем не такая брошь с изумрудом, из-за которой герцогиня Ребенрее осерчала на графиню фон Мален. В этой броши был гранат. Но гранат очень красивый, очень, и паук-ювелир вытянул из барона сто двадцать три талера. Конечно, к этой броши и белому перу пришлось ещё купить и новый берет. В общем, он неожиданно сильно потратился, собираясь поначалу купить пару чулок и пару перчаток. А потом махнул рукой:

«Подарю камень Бригитт, она была последнее время грустная, ещё и похудела от этого. А может, и жене. Если разродится удачно».

Бал во дворце. Шутка ли, вся площадь перед дворцом забита каретами, на неё с улицы даже и не свернуть. Барон не стал ждать, вылез из кареты и крикнул Гюнтеру и Мартину:

– Езжайте в гостиницу! Не ждите меня, сам дойду.

И пешком, перепрыгивая грязь и лужи, оберегая свои лёгкие туфли и новые чулки, отправился во дворец, взяв с собой одного лишь Хенрика. Он и без него обошёлся бы, да тот сам попросился. Когда бы ещё молодцу удалось побывать на балу.

– Имейте в виду, за стол вас не посадят, – предупреждал его генерал. – У герцога все места за столом расписаны, даже те, что в конце стола, и те именные.

– Так ничего, мне бы больше на бал посмотреть, а уж что-нибудь съесть… Уж я как-нибудь да съем.

Перед началом обеда стала играть музыка, все приглашённые ждали курфюрста. За окном было ещё светло, но лакеи к пылающим каминам зажгли десятки свечей. В общем, генералу стало жарко ещё до того, как всех пригласили к столу. Едва терпелось.

Волков, проходя и раскланиваясь со знакомыми, увидел канцлера. И сразу огорчился немного – уже по виду фон Фезенклевера было ясно, что звезда закатывается. Был он в той же одежде, что и в тот раз, когда принимал генерала у себя кабинете. И, казалось бы, канцлер должен быть окружён многими заинтересованными в его расположении людьми, а Фезенклевер разговаривал с одним лишь стареньким сеньором из южных графств. Волков не постеснялся и, поздоровавшись с ними, завёл пустую, ни к чему не обязывающую беседу для приличия: здоровье, родственники, морозы, виды на урожай, цены на зерно. И канцлер вдруг стал с ним обсуждать всё это так, словно эта пустая болтовня и вправду его интересовала. Ну а потом по залу прошёл тихий ропот, и все стали поворачиваться к дверям. Барон уже думал, что в залу вошёл принц, но ошибся. То пришли две первые красавицы двора. Графиня фон Мален со своею новой подругой и соперницей Софией фон Аленберг. Стройная и юная София была в красивом алом платье с чёрным, расшитым серебром лифом, и дорогих украшений на ней почти не было, а вот графиня… Роскошная женщина буквально ослепляла всех своим яркимплатьем голубого атласа, полупрозрачный лиф которого едва удерживал в приличиях тяжёлую грудь красавицы. Её белокурые волосы были прибраны замысловатым, высоким головным убором, разукрашенным жемчугом. Пальцы, уши, шея графини – всё, всё было покрыто золотом и камнями. Вот зачем ей были нужны деньги. Украшений ей надарил герцог, а вот платье явно было новое, только что от портных. Просто перед тем, как уехать от двора, она собиралась затмить здесь всех, и даже юную красавицу Софию, новую фаворитку курфюрста, которая сейчас на фоне этой шикарной женщины выглядела в лучшем случае повелительницей какого-нибудь захолустья. И,