Адмирал Империи – 58 - Дмитрий Николаевич Коровников

Шереметьева все при дворе пророчили Усташи должность командующего Тихоокеанским космофлотом. Старший по званию, самый опытный, самый жёсткий. Оставалось лишь дождаться официального назначения.

И был ещё контр-адмирал Валериан Суровцев. Он стоял в стороне от обоих, у книжного шкафа с антикварными изданиями в кожаных переплётах — книгами, которые первый министр наверняка никогда не открывал. Молодой — слишком молодой для своего звания, как шептались многие за его спиной. Командир эскадры гвардейских «золотых» крейсеров, тех самых, что отступили от Суража-4, сохранив большую часть состава.

Лицо Суровцева было непроницаемым, но глаза — внимательными и цепкими. Он наблюдал за двумя другими адмиралами так, как опытный картёжник наблюдает за партией, в которую пока не вступил, но уже просчитывает ставки и вероятности.

Тишина в приёмной была особого сорта — хрупкая, звенящая тишина, что наступает за мгновение до взрыва.

Должинков нарушил молчание первым.

Он развернулся от окна — медленно, всем корпусом, — и полуденный свет упал на обожжённую сторону лица, превратив её в маску из розового воска. Его глаза встретились с единственным глазом Усташи, и в этом взгляде было столько холодной ярости, что Суровцев невольно напрягся.

— Вы бросили мои корабли под огнём противника.

Голос контр-адмирала был ледяным — чистый, концентрированный холод, от которого температура в комнате словно упала на несколько градусов. Так говорят люди, которые уже приняли решение и теперь лишь оглашают приговор.

Усташи дёрнулся в кресле:

— Чёрт возьми, ты же сам первым бросился защищать отход эскадры! Какого дьявола ты теперь предъявляешь претензии?

— Мои действия, в отличие от ваших, рационально объяснимы, — Должинков сделал шаг вперёд, и Суровцев заметил, как напряглась охрана у двери. Гвардейцы-преображенцы в тяжёлых бронескафах — личная охрана первого министра, люди с неограниченными полномочиями. — Остатки моей дивизии — десять кораблей, включая флагманский линкор «Владивосток» — после нападения на нас кораблей Хромцовой были отрезаны от основных сил. Мне не оставалось ничего другого, кроме как развернуться носом к противнику и принять бой. Но вы, вице-адмирал…

— Что — я? — закипала горячая кровь Усташи.

— Вы могли вернуться в сектор и вытащить нас.

— Что ты несёшь, Никита? Тогда бы мы все вместе остались там летать в виде космического мусора! Ты же знаешь Хромцову и Василькова — этих жестоких ублюдков!

— Не говорите того, чего не знаете, — отрезал Должинков.

В его голосе появилась сталь, закалённая в огне и крови. Суровцев выпрямился, почувствовав, что разговор переходит в необратимую фазу.

— Может, Хромая и такова, какой вы её описали, — продолжил контр-адмирал, — но не Васильков. Именно он, когда мои последние корабли нещадно расстреливали канониры 5-й «ударной» дивизии Агриппины Хромцовой, на своей «Афине» прикрывал нас корпусом собственного крейсера. Чтобы по нам не стреляли.

Усташи замер. Его единственный глаз расширился.

— Что ты сказал?

— А затем Васильков и вовсе отпустил «Владивосток» на все четыре стороны. Просто отпустил. Без условий, без требований, без попытки завербовать или обменять.

Голос Должинкова дрогнул впервые за весь разговор — боль человека, пережившего что-то, изменившее его понимание мира.

— К сожалению, остальные корабли моей дивизии получили настолько серьёзные повреждения, что не могли продолжать движение и тем более совершить прыжок через подпространство. Поэтому вынужденно достались в качестве трофеев противнику.

— Вот здесь и появляется вопрос.

Голос Усташи изменился. Стал мягче, почти вкрадчивым — и от этой мягкости по спине Суровцева пробежал холодок.

— Как так получилось, что наш непримиримый враг вдруг отпускает одного из адмиралов противника? Да ещё на флагмане? Враг, который, по твоим же словам, рисковал собственным кораблём, чтобы тебя защитить?

Слово повисло в воздухе, не произнесённое, но услышанное всеми. Предательство. Хуже было только обвинение в трусости. И Усташи только что обвинил в нем своего боевого товарища.

Лицо контр-адмирала побелело. На эмоциях от потери своих кораблей и людей, от унижения и несправедливости обвинения, Никита Викторович схватился за эфес плазменной сабли.

— Как вы смеете…

— Я просто задаю вопрос, — Усташи развёл руками с притворным миролюбием. — Вопрос, который зададут многие, когда узнают подробности твоего чудесного спасения.

«Жидкая» сталь клинка вышла из эфеса с характерным шипением активирующейся плазмы. Голубое свечение озарило изуродованное лицо Должинкова, превратив ожоги в нечто демоническое.

— Я вызываю вас, на поединок чести, вице-адмирал. Здесь и сейчас!

Усташи побледнел. Потом побагровел — кровь прилила к лицу так резко, что казалось, сейчас лопнут сосуды. Его единственный глаз готов был выскочить из орбиты.

— Здесь и сейчас! — выдохнул он, выхватывая саблю.

Клинок Валида Усташи вспыхнул ультрамарином. Два световых клинка скрестились взглядами владельцев, и комната наполнилась гудением энергетических полей и запахом озона.

Они шагнули друг к другу — два хищника, готовых сцепиться насмерть.

И тут между ними выросла стена брони.

Гвардейцы-преображенцы двигались пугающе быстро. Четверо встали между адмиралами живым щитом, ещё двое заблокировали двери. Старший офицер охраны шагнул вперёд:

— Господа адмиралы. Деактивируйте оружие. Немедленно.

— В сторону, капитан! Это не ваше дело, — процедил сквозь зубы адмирал Усташи, не опуская сабли. — Вопросы чести решаются между офицерами именно так.

— В резиденции первого министра вопросы безопасности решаю я. — Голос капитана был абсолютно спокоен. — У меня неограниченные полномочия в этих стенах. Включая право ликвидировать любого, кого сочту угрозой. Любого, вне зависимости от звания. Первый министр прибудет с минуты на минуту.

Контр-адмирал Суровцев в это время стоял в стороне, наблюдая за сценой. Он шагнул вперёд и негромко произнёс:

— Господа, прошу вас. Уберите оружие. Это не место и не время.

Его голос был спокоен — голос человека, который пытается разрядить обстановку.

Первым опустил оружие Должинков. Клинок погас с тихим шипением.

— Разговор не закончен, — сказал он Усташи.

— Разумеется, нет. — Усташи деактивировал саблю секундой позже. — Но закончится. Скоро.

Адмиралы спрятали оружие, но продолжали перепалку. Запах напряжения всё ещё висел в воздухе.

Усташи попытался заручиться поддержкой Валериана Суровцева. Хоть того и не было там, у Константинова Вала — он был вместе с Шереметьевым — но Валид посчитал, что Суровцев непременно поддержит его в споре с Должинковым.

— Контр-адмирал. Вы знаете меня, мою репутацию. Скажите этому господину, — он небрежно кивнул в сторону Никиты Викторовича, — что его обвинения беспочвенны.

— Ваши обвинения в мою сторону ничто, в сравнении с вашими гнусными обвинениями в мою! — тут же парировал Должинков.

Оба взгляда скрестились на Суровцеве. Момент истины.

Суровцев понимал: его слово в поддержку Должинкова сделает из Усташи — более авторитетного адмирала — кровного врага. Должинков был во втором эшелоне и не имел такого веса, как Усташи, которому после гибели графа Шереметьева все пророчили должность командующего Тихоокеанским космофлотом. Ссориться с этим суровым османом было