Барин - Юрий Александрович Уленгов
Надолго их не хватит. Минут пять, может быть десять, пока кони не падут или не взбесятся окончательно. Сабуров оттянул на себя часть орды — но только часть. Остальные по-прежнему лезли к нам.
Десять минут. Пятнадцать, если повезёт. Это всё, что у меня было. В отчаянной попытке придумать, как спасти не только своих людей, но и ватагу Сабурова, ринувшуюся в бессмысленную атаку, я впился в камень и потянулся Даром туда, откуда били сотни зелёных лучей. Туда, где прятался водитель.
Магический фон сотнями ревуших демонов ударил прямо в мою несчастную голову. Сотни огней — тусклых, ярких, мерцающих — сливались в сплошное зарево, гудели на одной ноте, и продраться через этот гул было всё равно что пытаться расслышать шёпот посреди сельской ярмарки.
Я стиснул зубы, вцепился в камень так, что ногти побелели, и начал пробираться сквозь шум. Слой за слоем. Мимо обычных огарков — тусклых, одинаковых, безликих. Мимо откормленных — ярких, злых. Мимо борзых — быстрых, юрких, скользких на ощупь, будто мокрые угри…
Из носа потекло. Я знал, что долго не продержусь — голова и без того гудела после удара по борзой, и Дар слушался всё хуже и хуже. Я будто снова продирался через болотную жижу по пояс в трясине. Но я тянулся дальше и дальше, туда, где за спинами основной массы должен был стоять тот, кто всем этим управлял.
И нашёл.
Далеко. На самой опушке, в лесу горел не огонёк — пылал костёр. Полноценный, яркий, жаркий костёр, от которого тянулись нити — десятки, сотни нитей — к каждому мертвяку в орде. Именно там, будто паук в центре паутины сидел тот, кто и был постановщиком всего этого кошмарного спектакля. Водитель.
Я открыл глаза и сплюнул кровь из прокушенной насквозь губы. Руки тряслись, в висках стучало, перед глазами плыли кровавые пятна. Но я его нашёл! Я знал, где он, и знал, что если добраться до него, если уничтожить того, кто дёргает за ниточки мёртвых марионеток, атака захлебнётся.
Да, мертвяки всё ещё будут опасны, но они уже не будут действовать, как единый, слаженный механизм. А с разрозненной ордой, лишённой управления, мы уж как-нибудь разберёмся. Не говоря уже о том, что с наступлением утра и восходом солнца лишённые водителя мертвяки попросту разбредутся по окрестностям. И это будет означать конец орды.
Понять бы только, как до него добраться… До опушки — верста, и между мной и водителем сотни мертвяков. Даже с помощью Дара мне не пройти между ними невредимым. Это невозможно.
Но должен ведь быть способ, должен!
Деревня, наводнившаяся мертвяками, горела. Из последних сил бились мужики, где-то за забором рубился с ордой Сабуров, а я стоял, как идиот, и пытался придумать хоть что-нибудь. Вот только ни одного способа, способного в считаные минуты переместить меня, желательно, целым и невредимым в тыл мертвяцкой орды, придумать я так и не мог.
И тут мой взгляд упал на кибитку торговца, всё ещё запряжённую четвёркой коней, яростно ржавших и бивших копытами у забора барского дома. Крепкую, окованную металлом, ощетинившуюся железными шипами. Я с новым интересом посмотрел на коней — тяжёлых, крепких, рвущихся на волю с единственным желанием оказаться как можно дальше от мертвяков… А что, если…
В конце концов, что я теряю? Да ничего! Что здесь сдохнуть, что завязнув посреди орды в отчаянной попытке добраться до водителя. Вот только здесь моя смерть не решит ничего, а там…
А там, может, и помирать не придётся. Хуже, чем сейчас, уже вряд ли будет.
Я посмотрел на баррикаду, за которой мужики перезаряжали последние патроны. На барский дом, за стенами которого прятались женщины и дети. На горящие избы, на мертвяков, заполняющих улицу, на далёкий лес, за которым на опушке сидел водитель и дёргал за свои ниточки.
Ладно. Решено. В конце концов, кто не рискует…
— Гордей! — заорал я, срывая глотку. — Где Гордей? Видел его кто-нибудь?
Из-за баррикады появился коробейник — закопчённый, в порванном тулупе, с ружьём в руках. Рядом — его сыновья, тоже испачканные в грязи и злые, как собаки.
— Здесь, барин! Чего изволите?
— Гордей, лошади твои, говоришь, несут, когда мертвяков видят?
— Несут, барин, ещё как… Да вы сами видели…
— А править-то ими можно? Слушаются, или сами бегут куда глаза глядят?
— Править-то можно, барин, но так, помаленечку. Очень уж им страшно. А вы чего задумали, барин?
Я усмехнулся, и забросил штуцер за спину.
— Помаленечку — это хорошо. Значит, слушай, чего мы сделаем…
Глава 24
Гордей посмотрел на меня, на кибитку, и почесал бороду.
— Четвёркой? Сквозь мертвяков?
— Ну, то есть ты то, что я тебе сейчас объяснял, не слышал?
— Да слышал, но…
— Лошади выдержат? Пройдут? — перебил его я.
— Лошади-то выдержат, — Гордей почесал бороду. — Нет, они понесут, конечно… Но это если знать, как править… Только куда ж вы собрались, ваше благородие? Там же, — он кивнул в сторону частокола, — мертвяков, что грязи…
— Туда и собрался.
Гордей замолчал. Стоящий рядом Михаил как-то невзначай положил руку на топор и посмотрел на меня. И взгляд этот мне не понравился. Было в нём что-то… Пугающее. Будто бы Михаил стоял и взвешивал, стоит ли мне череп расколоть прямо сейчас, или всё же подождать, пока отвернусь.
— Бежать собрались, барин? — спросил он негромко. И эти слова даже сквозь шум мертвяцкой орды прозвучали вдруг очень отчётливо.
Услышал их не я один. На голос Михаила повернулся Бажен, вдруг перехвативший фузею, в которой ещё оставались патроны, как-то нехорошо, враз придвинувшись к отцу, посмотрели гордеевские сыновья…
Взгляд Михаила, которым он смотрел на меня, был весьма красноречив. «Вот, значит как, барин», — говорили его глаза. «Вот чего стоят все твои 'Мы — русские, с нами Бог…». Лошади поданы, барин изволит отъехать — а мужики пусть подыхают.
Ну, что ж. Обвинять его глупо. Был бы я на его месте — подумал бы то же самое.
Несмотря на всю серьёзность ситуации, я фыркнул.
