Барин - Юрий Александрович Уленгов
В нескольких шагах от пролома, привалившись к стене избы, стоял дед Игнат и невозмутимо перезаряжал фузею. На лбу у деда кровоточила ссадина, борода была перемазана чем-то бурым, а на груди расплывалось тёмное пятно.
— Ранен? — спросил я.
Дед поднял голову и посмотрел на меня так, будто я спросил что-то неприличное.
— Эт не моя, — буркнул он, кивнув на пятно. — Эт ихняя, мертвяцкая.
Позади, в отдалении, грохнул фальконет, и по деревне прокатилось эхо. Ему ответила Дура, рявкнув с соседней вышки. В воздух один за другим взлетали горящие горшки — рыжие кометы чертили дуги в ночном небе. Стрелки без команды лупили залпами из бойниц. Где-то кто-то отдавал команду «второй номер, заряжай!», кто-то просил патронов, кто-то подносил воду…
В целом, казалось, что держимся. Что победа если не близка, то хотя бы возможна…
Я вытер саблю о мертвяцкие лохмотья, убрал её, перезарядил Лепаж, сунул его в кобуру и двинулся обратно. Уже не бегом — предыдущий забег вкупе с использованием Дара, изрядно меня обессилил. А ведь ещё ничего не закончилось…
Добравшись до вышечки, я поднялся обратно к Григорию. Лодыжка, подвёрнутая при прыжке, ныла, но в целом жить было можно. Наверху Григорий, как всегда, спокойный и невозмутимый, заканчивал перезарядку фальконета.
— Заряжен, — сказал Григорий, не оборачиваясь, и кивнул на мой штуцер, стоявший у перил.
— Спасибо, — кивнул я, забросил ружьё на плечо, упёрся руками в мокрое дерево и посмотрел на поле.
Всё пространство ото рва до частокола было завалено мертвяками. Упокоенными и ещё шевелившимися, но уже не опасными. Ров был полон доверху — тела набились сплошь, и по этому мосту из мёртвой плоти лезли новые, спотыкаясь, проваливаясь, выбираясь и снова устремляясь вперёд — но уже куда как в меньшем количестве.
Засечная черта местами горела. Бурелом на дальнем краю поляны тоже занялся, и в свете этого пожара поле выглядело так, как, наверное, выглядит ад. Если он существует. Впрочем, насчёт этого сомнений у меня не возникало. Судя по тому, что я увидел за последний час, ад действительно существовал. И располагался он в Псковской губернии.
Но мы держались. Из бойниц, уже без команды, по готовности, ахали ружья. В небо то и дело отправлялся новый горящий горшок — и там, куда он падал, среди мертвяков начинались суета и суматоха. На соседней вышке снова рявкнула Большая Дура — и сразу несколько мертвяков, подобравшихся на дистанцию выстрела, превратились в кашу.
Нежить всё так же лезла к забору, но делала это уже медленнее, реже, не единой плотной массой. В душе забрезжила лёгкая надежда. Неужели отобьёмся? Неужели получится?
Я положил руку на камень, чтобы видеть дальше, чем были способны глаза. Тот отозвался привычным ровным теплом, успокаивая головную боль и придавая сил. Выровняв дыхание, я потянулся Даром…
И отшатнулся.
Я не увидел, нет — ощутил. Как чувствуешь лицом жар от костра, как ощущаешь дуновение ветра кожей… Вот только ветер тот был зловонным и напитанным смрадом.
Из-за леса к Малому Днищу шли мертвяки. Новые. Десять. Двадцать. Пятьдесят…
Я считал, стиснув зубы, впившись пальцами в камень. Семьдесят. Сто. Сто двадцать…
Они выходили из-за леса — колонна за колонной, шеренга за шеренгой, — и конца им не было видно. На второй сотне я сбился и бросил считать, потому что считать стало бессмысленно.
Из-за поворота шла армия, настоящая армия мертвецов. А та волна, которую мы только что почти что отбили, была лишь авангардом, разведкой боем, передовым отрядом, посланный прощупать нашу оборону… Пока настоящая армия стягивалась к Малому Днищу.
Я убрал руку с камня и огляделся.
На поле догорали мертвяки. Где-то за спиной, в барском доме, горел свет — там, читая молитвы и прижимая к груди детей, спрятались бабы. С ними — дети и совсем уж глубокие старики, не способные держать оружие.
Ровные ряды изб уходили к холму. Вдоль частокола распределились мужики — ругающиеся, усталые, перепуганные — и ещё не знавшие: то, что им сейчас довелось пережить — всего лишь цветочки по сравнению с тем, что ждало впереди.
Повернувшись, я посмотрел на Григория. Тот, приставив руку козырьком ко лбу, вглядывался в темноту и хмурился, потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Охотник посмотрел на меня, потом пожал плечами и молча принялся перезаряжать ружьё. И от вида его мне стало стыдно за свою секундную слабость.
Я не имел на неё права. Потому что здесь были люди, которые доверились мне. Которые решили, будто я знаю, что делаю, и потому не сбежали, бросив деревню на произвол судьбы, а остались, чтобы сражаться.
И я не мог их подвести.
Набрав полную грудь воздуха, я повернулся к деревне и рявкнул:
— Внимание! Слушай мою команду!
Над частоколом на миг повисла тишина.
— Оружие — перезарядить. Патроны — проверить. У кого недостаточно — пополнить заряды и порох. Умыться, напиться и быть готовыми. Ночь темна и полна ужасов — но мы победим…
Или подохнем.
Последнее я вслух говорить не стал. Секунду над позициями царила тишина, а потом кто-то закричал тонким голосом:
— Барину — ура!
Ура! — подхватил кто-то.
— УРРРРА! — громыхнуло над деревней.
Я повернулся к Григорию. Тот стоял и молча поглаживал бороду, глядя на подступающее воинство. Я проследил за его взглядом, и по телу пробежала дрожь.
Если бог действительно есть, надеюсь, в эту ночь он явит нам чудо.
Потому что больше нам надеяться, кажется, не на что.
Глава 23
Орда шла медленно и неотвратимо, как стихийное бедствие.
Если авангард заливал поле перед деревней, как река в половодье, то основное воинство непокойцев было штормовым морем. Мертвяки шли из леса сплошной стеной — от дороги до опушки, без разрывов, без промежутков. Передние ряды брели по телам тех, кого мы уложили в первой волне, спотыкаясь и проваливаясь, но не замедляясь.
Ров, забитый окончательно упокоенными и ещё барахтающимися мертвецами, они перешли, как посуху. Заструги, уже покорёженные и местами сорванные с кольев, задерживали их на секунды, не больше. Верёвки и сети рвались, колья ломались, не выдерживая напора, — и серая масса протекала
