Адмирал Империи – 17 - Дмитрий Николаевич Коровников

я, торопясь прежде всего потому, что чувствовал как меня начинает трясти, видимо от той самой передозировки стимуляторами и понимая, что я долго в нормальном состоянии на ногах не продержусь.

Через пять минут мы уже были на мостике, Дорохов и Алекса остались в коридоре в окружении сопровождавших нас хайдутов, а мы с Вишневским приблизились к большому экрану, горевшему над иллюминаторной панорамой.

— Не думал, что спрошу об этом, — Мариуш непонимающе уставился на меня. — Но с тобой все в порядке, Васильков?

А меня в это время просто трясло, как в лихорадке, я со слов поляка, посерел, как покойник, глаза налились кровью от лопнувших капилляров и стали не голубого, а красного цвета, лицо покрылось испариной, а дыхание стало тяжелым и частым.

— В полном порядке, — попытался улыбнуться я. — Но вашим операторам связи все-таки лучше поторопиться…

— Почему до сих пор не соединили с русским авианосцем⁈ — прикрикнул на своих офицеров, Мариуш Вишневский, которому в режиме реального времени поступала информация о плачевном состоянии строя его хоругви.

— С «Екатерины Великой» не отвечают на запрос, пан-адмирал, — прозвучал ответ оператора.

— Укажите в запросе, что их вызывает контр-адмирал Васильков, — присоединился я к разговору, понимая, что Красовский в своем высокомерии даже не желает общаться с этими жалкими поляками.

Польский командующий кивнул, давая добро.

— С флагмана 10-ой дивизии ответили! — сразу после этого радостно сообщил оператор. — Мостик «Екатерины Великой» на связи…

— А ты-то, каким образом здесь оказался? — Александр Михайлович посмотрел на меня осуждающим взглядом, будто сейчас перед ним находился перебежчик.

Я был прав, Красовского заинтриговало мое нахождение на «Короле Владиславе», иначе бы он на запрос поляков так и не ответил.

— Прекращай огонь, — я хотел было сказать еще очень много, но смог выдавить из себя только эту фразу и то заплетающимся языком и стучащими зубами.

— Ты в своем уме, Васильков⁈ — нахмурился Красовский. — Или ты уже перешел на службу польскому Сейму, да мы пока не знаем об этом?

— Пан-адмирал, ваше слово, — я повернулся к Мариушу, потому, как уже физически не мог, не то, что говорить, даже стоять на ногах.

— Мы готовы разойтись миром, контр-адмирал, — непонимающе косясь на меня, схватившегося за приборную панель и трясущегося, произнес Вишневский-младший, обращаясь с экрана к Красовскому. — Если вы не возражаете, конечно…

— Конечно, возражаю, — прыснул со смеха, Александр Михайлович, неожиданно для себя увидев слабость польского командующего и от этого еще больше уверовав в свою скорую победу. — На большинстве ваших вымпелов уже не осталось ни одного транслятора энергополей. Через несколько минут то же самое произойдет и с «Королем Владиславом». Вы действительно рассчитываете на то, что я соглашусь на прекращение огня⁈

— Ты сейчас же деактивируешь все свои орудия! — точно не помню, заорал ли я в тот момент на Красовского или захрипел, мне казалось, что все-таки орал. — Ты меня понял⁈ Нет⁈ Что ж, тогда я… Тогда все узнают о твоем подлом проступке, о том, который ты так стараешься забыть. Слышишь, Красовский⁈ Ты слышишь меня⁈ Прекрати огонь, иначе…

Я понимал, что сознание меня покидает и старался выжать из себя последние эмоции, причем такие, чтобы взирающий на меня с экрана командующий 10-ой «линейной» понял, что с ним не шутят. С моей стороны это выглядело, конечно, совсем некрасиво, угрожать человеку раскрытием каких-то там тайн из прошлого, но с другой стороны как я еще мог заставить Красовского сделать то, что хочу, а именно — остановить бой.

Я не был уверен, смогут ли одержать победу корабли 10-ой дивизии, ведь их в сравнении с поляками действительно было не так много, а если и смогут, то какой ценой достанется победа. Зная со слов Таисии, как пострадала дивизия Красовского в сражении за Херсонес-9, в составе которой сейчас к тому же не было ни одного линкора, я не мог позволить так рисковать нашими кораблями и экипажами. К тому же мой собственный крейсер и не менее беззащитный стоящий рядом «Баязет» так же со сто процентной долей вероятности попадали под раздачу. Так что договариваться с Вишневским надо было в любом случае…

Это я в разговоре с польским адмиралом казался таким уверенным, чтобы склонить его к этим самым переговорам, в то же время, абсолютно не понимал, как уломать Красовского, пойти на соглашение. С Александром Михайловичем мы знакомы были еще со времен моего обучения в Нахимовском Училище на «Новой Москве» и отношения между нами были мягко сказать натянутыми, а на самом деле открыто враждебными…

Но сейчас не об этом, а о том, что не было у меня шансов уговорить Красовского прекратить сражение. Кроме, как вы уже поняли, прямой угрозы поведать всем о некой его тайне, омерзительном во всех отношениях поступке, которому я был свидетелем, и разглашение которого непременно привело бы к тяжелым для Александра Михайловича последствиям. Прежде всего, для его карьеры…

Дальше, как было сказано, я уже ничего не помнил, свалившись, как подкошенный на пол отсека с пеной у рта и в страшных судорогах. Очнулся я уже на своем собственном корабле, это было сразу видно по до боли родным стенам и потолку медблока, лежащим в регенерирующей капсуле. Рядом надо мной склонились старый–добрый начмед и Алекса, куда же без нее…

Хотел что-то сказать, но не получилось, мешала трубка во рту. Старпом поняла по моим движениям, что я хочу, и первая начала говорить, посвящая меня в суть произошедшего: