Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов
— И теперь идти туда нет смысла, — продолжил майор. — Москву уже не отмоешь от грязи. Вон все твари из тех мест сюда бегут...
— Во-во! — кивнул Денис. — Куда ни сунься — везде жопа. Сам же говоришь, даже во Владимире людоеды обосновались. Так куда податься?
— Пока не думай об этом, — махнул рукой Спасский. — Делай, о чём договаривались. Может, и не придётся никуда уходить.
— Ну, хорошо, — пожал плечами Гвоздь, сворачивая к обочине. За разговором они не заметили, как добрались.
Осталось только пройти через сетчатые ворота, обвитые ржавой колючей проволокой и усеянные приваренными штырями. Странно, но в этот раз нападений хорей не было. Может, твари сейчас были заняты другим? Готовились к долгой зиме, зарывались глубже, укрепляли норы...
— Я поспрашиваю, — сказал Гвоздь, маневрируя между отбуксированными остовами машин. — Поинтересуюсь у приятелей, соберу статистику.
— Только осторожней, Денис, — предупредил Спасский, запахивая тулуп. Автомобиль проехал ворота и остановился у вокзала, где обитало «высшее руководство» общины. — Если Арушуков узнает, что ты задаёшь про него странные вопросы, тебе не поздоровится. В лучшем случае — просто выгонят. А в худшем...
— Да не пугай ты меня, Константин Семёнович, — перебил его Денис. — После ядерной войны мне уже ничего не страшно. Сделаю всё в лучшем виде. Даже баба-диверсант не узнает!
— Та, что несколько дней назад цистерну взорвала? — уточнил майор.
— Она самая, Константин Семёнович.
— Думаешь, вернётся?
Гвоздь хмыкнул, сдвинул шапку на лоб и усмехнулся сквозь густую бороду.
— А ты думаешь, она полезла сюда просто так? Из-за пацана и «Хаммера»? Или цистерну с газом взорвала от нечего делать?
Спасский нахмурился.
— Верно… Значит, ей было нужно нечто большее. Гораздо большее.
— Именно! — кивнул Гвоздь. — И это значит, что она ещё вернётся.
Как же верно и точно… Эта женщина обязательно вернётся. И когда она это сделает, для всех это станет полной неожиданностью. Но не для Спасского. Кажется, он знает её. Знает, что ею движет.
Всё ещё погружённый в размышления, Константин вышел из «Тойоты» и направился к вокзалу. Снег под сапогами хрустел глухо, в сыром воздухе чувствовалась тяжесть — приближалась новая метель.
За первыми массивными деревянными дверями его встретили охранники — здоровенные молодцы в чёрных масках, с автоматами Калашникова наперевес. В углу, за перевёрнутым столом, подпёртым мешками с песком, тускло поблёскивал ствол пулемёта. Атаман был одержим безопасностью, и вокзал, служивший ему резиденцией, превратился в маленькую крепость. Высокие окна, заколоченные тройным слоем досок, охранялись так же тщательно, как и вход.
Зачем нужны маски, если здесь и так все знали друг друга? Вопрос бессмысленный. В Ордене не обсуждали странности атамана Арушукова.
— Майор? — лениво кивнул главный среди охраны, Савелий Шкурко, известный как Шкура. Он даже не потрудился встать или хотя бы отставить в сторону алюминиевую кружку, из которой поднимался слабый пар. В Ордене давно уже не пили настоящий чай. Пробовали разные смеси, но в итоге остановились на иван-чае, листьях смородины и малины, закупаемой у кочевников. Получалось терпко, но вполне бодряще.
— Шкура, — отозвался Спасский, останавливаясь напротив охранника. — Я не помешал?
— Да кто тут мешает? — развёл руками тот. — Ты тут по пять раз в день шастаешь. Мы твою рожу за километр узнаем. Даже если паранджу натянешь. Так что прыгать перед тобой смысла нет. Ты не Арушуков, и почестей не просишь.
Спасский медленно поднял руки, показывая, что согласен, не вопрос. Хотя утверждение, что он «не Арушуков», его раздражало. Разгильдяи окончательно забыли о субординации, дисциплина хромает на обе ноги. Надо будет поднять этот вопрос перед атаманом. Совсем расслабились…
Он прошёл дальше.
Вокзал встретил его холодом и запахами: копчёное мясо, гарь, гниль. Огромный зал давно уже разбили на десятки мелких комнат, но это почти не давало уединения. Все звуки разносились по зданию, подслушать любой разговор было делом пары минут. Здесь жили только приближённые к атаману, да ещё заключённые, томившиеся в клетках, устроенных в бывших технических помещениях. И женщины.
У них тоже были комнаты, если эти загончики без крыш можно так назвать. Они платили за кров собственным телом. Спасский не раз разговаривал с ними, но всякий раз слышал одно и то же: никто не жалуется. Никто не спорит. Их всё устраивает. Единственное, что тревожило — изъятие атаманом всех новорождённых. Куда их увозили, зачем? Никто не знал.
Но в этом тоже была логика.
Если ты добилась определённого положения, значит, тебе есть что терять. А ребёнок — это слабость. Если его обнаружат, твой статус обнулится в мгновение ока. Так что лучше избавиться сразу, чем пытаться растить втайне, живя в страхе. Тем более, подруги тоже пекутся о лишнем куске хлеба. И сдадут, не моргнув.
Константин стремительно шагал по лабиринту коридоров, наполненных тяжёлым запахом, характерным для общежитий. В воздухе витала смесь старых, ещё довоенных духов, которые щедро раздавал атаман, и въевшегося в стены запаха пота, сырости и несвежего белья.
Здесь почти не было воды. Умыться или постирать одежду можно было только во время редких завозов из Волги, но зимой это случалось ещё реже. Поэтому весь вокзал насквозь пропитался стойким, удушающим амбре, от которого уже никто не морщился — все привыкли.
