Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов
— А как же заповеди?
— Заповеди? — переспросил отец Вергилий.
— Ну те… заповеди… — удивлённо приподняв брови, Константин смотрел на священников и не мог поверить, что когда-то, послушав бурятского мужика, решил, что после Катастрофы святых людей на свете должно прибавиться и что они смогут вернуть ему жену и дочерей… Наверное, потерял голову от любви и горя! А теперь не видел в этих людях ничего святого. Не вернут они ему семью! Они просто не способны ни на что святое! Обычные каннибалы, прикрывающиеся верой, вешающие с её помощью на глаза людей шоры. Кого-то сразу в бульон, а кого-то — в братья, ведь не может община без вливания новых членов.
— Ну эти… «Не убий, не сотвори кумира…» Обычные такие заповеди, которые православные почитали две тысячи лет?
— Мир меняется, — сказал глубоким голосом отец Феодосий (наверное, Федор). В его маленьких глазах горела вера. Константин всегда отводил свои от этих поросячьих глазок. Они поедали любого, кто попадал в поле зрения. И если бы не обряд, то Спасский, скорее всего, давно лежал бы на столе вместо девушки, и отец Феодосий лично отрывал бы от него куски мяса и жевал сырыми. — Меняется и Церковь, как меняется и Отец наш, Бог! Иначе мир сгинет в тартарары!
— Это из мифологии, — буркнул себе под нос майор.
— Что-что? — прервал его Вергилий.
— Ничего, — замотал головой Константин, выдавив из себя улыбку. — Может, начнём?
— Братья? — отец Вергилий посмотрел на остальных священников, те кивнули. — Совет Братьев Второго Пришествия не имеет ничего против. Тогда начнём! Сын мой! Константин! Тебе уготована честь стать нашим братом и нести священные устои Новой Церкви и чистое олицетворение Очищения Господня по миру! Готов ли ты?
— Готов, отец! — кивнул бывший майор, пытаясь скрыть омерзение.
— Тогда тебе слово! Просвети Священный Собор Братьев, зачем тебе жизнь среди нас?
— Э-э-э… — протянул Спасский, — что именно мне говорить? Мне никто не рассказывал.
— Да просто расскажи о себе, задай вопросы, — пожал плечами Вергилий. — Нам важно знать о тебе как можно больше. Говори всё, что пожелаешь, ведь за эти стены разговор не выйдет.
Как и ты, Спасский, если им что-то не понравится! Ну что ж, сами напросились, уроды!
Константин поднялся с колен и неторопливо зашагал перед священнослужителями. Они с хмурым видом наблюдали, как их ученик и будущий брат, не спеша, прохаживается по собору, разглядывая почти скрытые сажей фрески Андрея Рублёва. Его взгляд скользил от одного святого к другому, пока не остановился на изображении Страшного Суда.
На картине множество святых братьев или апостолов — кто теперь знает? — сидели, держа в руках свитки-документы, свидетельствующие о греховности того, кто на них взирал. Подобное происходило сейчас и с Константином, ведь напротив него уселись «святые» братья, готовые судить пятидесятилетнего мужчину, словно имели на это право. Спасс остановился, обернулся к ним и указал на изображение Страшного Суда.
— Не сочтите за идиота, но я старый человек. После Катастрофы немногие доживают до такого возраста. Пятьдесят — почтенный возраст, и если ты дожил до него, то, в принципе, мог бы уже идти на пенсию. Согласны?
— Интересное начало, сын мой, — кивнул отец Иоанн. — Но, может, ближе к сути? Чем тебе не угодила фреска Страшного Суда?
— Да всем угодила, отец, — пожал плечами Константин. — Разве только напоминает вас. Вы как будто сошли с той картины и явились сюда, чтобы судить нас. Чтобы судить и указывать путь! Я прав?
Широкие, отъевшиеся лица священников заулыбались. Им явно льстило подобное сравнение. А Спасский, меж тем, без тени улыбки поднял вверх руку.
— Но позвольте, я изолью свои мысли, а то они будут жечь меня изнутри, разъедать, и кто знает, до чего доведут в итоге? Лучше высказаться сейчас, и… как это у вас принято? Очиститься?
— Исповедаться, — подсказал отец Вергилий. Остальные приглашающе и ободряюще махали руками. Мол, давай, не стесняйся, всё равно ты никуда не сбежишь… И бывший майор заговорил. Чётко, громко, во всю силу лёгких. Его голос эхом разносился под сводами и многократно возвращался к слушателям. Сначала они снисходительно улыбались, потом хмурились, а потом их лица превратились в совершенно не святые, злые маски…
— Братья! Святые братья! Я никогда в своей жизни не понимал, зачем это всё? — Константин обвёл руками собор. — Особенно когда мне было тридцать, когда ещё не было войны, когда мирные жители шли и шли в эти якобы чистые и намоленные здания, построенные на святых местах, когда несли последние деньги и ожидали чудес, сравнимых с воскрешением Христа! Ведь у них не было никаких свидетельств, что за почти две тысячи лет с момента его воскрешения случилось нечто подобное! Кроме того случая с Иисусом, описанного в Библии, не случилось ни разу не то что воскрешения, но даже мало-мальски чудесного исцеления! А люди, как бараны, шли и верили, отдавали и отдавали последнее! А попы, словно пастухи, стригли и стригли свою паству, как овец. Только отрастёт шерсть — стригут. Только успокоится заблудшая душа — «правильное» наставление и проповедь направят её в нужное русло, чтобы ценная шкура не ушла налево… Чего это вы так побледнели, братья? На вас лица нет! Мне замолчать?
— Нет-нет, — махнул
