Испивший тьмы - Замиль Ахтар

с таким уважаемым человеком. Приятного вечера, капитан Васко.

Лишь когда она вышла за дверь, я опять обрел способность дышать.

Я не стал разговаривать с Тревором, Ионом или Хитом. Вместо этого я сел на мерина и отправился прямиком на свою виллу.

Я прокрался в свою комнату, не трудясь зажигать свечу. Сгреб с кровати одеяло, укутался в него и уселся на полу в темноте.

«Ты когда-нибудь чувствовал, что тебе здесь не место?»

Да. Это чувство никогда меня не оставляло. Я испытывал его, даже когда мучил других.

– Миралия – одна из нас, – шепотом сказал я себе. – Она Странница.

Тревор это почувствовал? И поэтому выбрал ее?

Раздался стук в дверь.

– Папа? С тобой все хорошо?

О нет, только не Ана. Несколько недель назад я позволил дочери чувствовать себя свободно на этой вилле, хотя и запретил ее покидать. Но она могла постучать в мою дверь когда вздумает. Я уже жалел, что дал ей такую свободу.

Тук-тук-тук.

– Папа?

Почему она вообще зовет меня так. Что с ней? Она как щенок, в которого бросаешь камни, а он все равно бежит следом.

Я открыл, иначе она не перестанет стучать. Свет ее фонаря раздражал глаза.

– В чем дело, Ана?

– Ты таишься здесь, как демон в ночи.

– Потому что устал и хочу лечь в постель.

Когда мы только прибыли, Роун проявил к ней живой интерес, даже поводил по своему необъятному поместью, выходившему на Мертвый лес. Лишь теперь я понял – он хотел выдать ее замуж за одного из своих внуков. Но на каждого мужчину в Семпурисе приходилось две женщины. Сомневаюсь, что кто-то из его внуков согласился бы на брак с изуродованной и низкородной девушкой, не важно, насколько богат ее отец, а особенно при таком количестве других вариантов.

Хотя Ана не лишена обаяния. Она научилась приятным манерам, которые практиковала на стражниках виллы. Улыбалась, хихикала, играла с волосами и с невинным видом цитировала «Ангельскую песнь» – всему этому она научилась у Мары. Что ж, когда-нибудь на ком-то и сработает. И надеюсь, на ком-то достойном – ради ее блага.

Когда я уже закрывал дверь, она сказала:

– Погоди. Ходят слухи, что ты уезжаешь на север.

– Это не слухи, это правда.

– Я хотела только спросить, остаюсь ли я здесь.

Едва я уеду, она попытается удрать и воссоединиться с матерью. Ее доброта и примерное поведение в последние две луны были хорошо разыгранной ложью, но я видел ее насквозь.

– Нет, Ана. Ты отправишься вместе со мной.

– Это обязательно, папа?

Я хмыкнул:

– Такова моя воля.

– Но в той глуши я буду только помехой. Я предпочла бы остаться здесь, в безопасности и тепле.

– Разве рыболов спрашивает червяка на крючке, предпочтет ли тот остаться в безопасности и тепле? Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?

– Я не понимаю. Что, по-твоему, я делаю?

– Твоя мать хороша в таких делах. Даже величайший завоеватель, какого знал запад, пляшет под ее дудку. Ты не так ловка.

– Просто я хочу жить, может быть, иногда улыбаться. Разве это делает меня злодейкой?

Если кто-то здесь и злодей, так это я. Тому, что я сделал с ней, нет прощения. Но я давно выбрал этот непростительный путь, и возврата назад уже нет. Я надеялся лишь на то, что в конце пути все мои деяния приведут к чему-то хорошему.

«Капитан, речь не о тебе. Речь о том, чтобы в итоге покончить с проклятыми странствиями, навязанными нам богом».

– Дело не в тебе, Ана. Сожалею, но это так.

Я захлопнул перед ней дверь и пошел умыться водой из таза.

Закрывая штору, чтобы затемнить комнату, я взглянул на полную луну, которая висела высоко на небе и смотрела вниз, словно око бога. И я понял: каган Крум, как и я, этой ночью выбирает очередную невесту.

13. Михей

Честно говоря, я не знал, открою ли глаза снова. Никто в здравом уме не доверит свою судьбу Падшему. Но при свете я уже умирал. Почему бы не умереть в темноте? Если это будет хуже смерти – что ж, не в первый раз.

Я очнулся, как обещано, с двумя руками. Не так ново, как было впервые, когда я обрел руку, проснулся в Костане и узнал, что в моем войске мятеж. Но все-таки я улыбнулся.

В новой железной руке закипело масло. Усилием воли я направил его и воспламенил железную руку. Но вместо вспышки пламени сквозь пальцы ударили молнии.

Я использовал эти силы только раз – против Кевы – и как следует не умел подчинять молнии своей воле. Ничего удивительного, что тогда я проиграл, но, если хочу побеждать в предстоящих боях, надо добиться большего.

– Мы лишь испытание, так что не будь неверным, – повторил я по памяти из Книги Марота. – Ты продал душу за жуткую цену под светом Авроры – мертвой звезды утра.

Связь с демонами. Кровавые письмена. Разговор со звездами. Нет, это иная сила, еще одна из четырех карт Марота с методами колдовства, которым он учил лишь тех, кто стремится к запретной власти. Это звездный огонь, обращенный в искры. Поглощение солнца.

А еще говорят, что Марот держал в правой руке больше четырех карт. В левой же, которую скрывал за спиной, – целую колоду. Силы там такие темные и ужасные, что добрый ангел отказался нас им учить.

Захватив Эджаз, я впервые столкнулся с людьми, верившими, что не Цессиэль, а Марот – величайший из Двенадцати. Глава их церкви пребывал в Аланье, а сами они называли себя базилитами – в честь ложного Зачинателя, хотя чаще люди звали их Восточными этосианами.

Отрекаться от своей ереси они отказались, и поэтому я повесил всех их священников. Паства либо отреклась, либо бежала из Эджаза в Аланью, где шах Тамаз не только обещал им убежище, но и возвысил их церковь, сделав пастырями над всеми этосианами своего царства.

Я никогда не понимал этой ереси, пока не увидел, на что способен колдун. Нет ничего опаснее в руках человека, чем то, что принес в этот мир Марот. И нет ничего страшнее силы поющих звезд, взывать к которым он учит последователей.

Я зажег фонарь щелчком искрящихся пальцев, а потом выбрался из катакомб. Металлическую руку я спрятал под рубахой, поближе к телу.

В нашей комнате Мара, как обычно, плакала у очага. Принцип, как всегда, играл новую мелодию, которой его научила женщина из снов.

– Мара… – Я просунул железную