Тени двойного солнца - А. Л. Легат

– Так что вы уж подумайте, отче. Вы нас в обиде не оставляйте, и мы с вами сладим, да? Часовенка будет крепко стоять.

– Долго-долго, – добавил негодяй за его спиной.

– Вы уж поторопитесь с провидением вашим. Денек потерпит, а там уж…

Он по-хозяйски похлопал меня по плечу, и я стиснутым голосом сказал:

– Посмотрю, э-э… что возможно будет…

– Спасибо, святой отче! Я сразу Устью говорил, то бишь сотнику ихнему: хорошие у нас гости в Горне. Другие не задерживаются.

«Устью?»

Это слово и этот взгляд не могли предвещать ничего хорошего. Когда сапоги смотрителя перестали греметь по полу, я выдохнул и проглотил ком в горле. Покосился на лик Матери.

Угрозы, подкуп, шантаж, никакой верности. Выходит, и в светлую Мать горожане веруют, потому что выгода им нужна? А как поманят их чем, сразу обратно переметнутся, к греху и разгильдяйству?

Я положил руку на сердце. Шмыгнул носом.

– Я этого так не оставлю, – прошептал. И поклонился перед Матерью так низко, как позволяла больная спина. Потом еще подумал и опустился на колени. – Прости меня, милосердная Мать, что прошу так часто… да не за себя, а других ради…

Сквозняк от открытых дверей похолодил колени с поясницей.

– Ну что еще, во имя всего святого?! Неужто не видно, что закры… ах, это вы…

Ветер принес запах Смердяка. Он расшаркался, оставив грязь за порогом, и заскрипел:

– Видел я, хекх, смотрителю разонравилась наша часовня…

Я поднялся с карачек и схватился за сердце:

– В грядущем?!

Смердяк поднял брови, и белесые глаза показались еще более слепыми.

– Нет, кхе-хе, друг мой. Только что он выскочил из дверей, дикий, полон злобы…

Я с грустью кивнул.

– Тени сгущаются. Не успела община закрепиться, как нас лишают самого главного – сердца, обители милосерднейшей из матерей! Горе мне!

Я рухнул на скамью, схватился руками за голову. Крякнул от досады и снял чепец, представив безобразную плешь во всеобщее обозрение.

– Хм-м. Кхе-кхем.

– Что же мне… нам делать?

Смердяк поправил чашу для подаяний – выходит, те негодяи все-таки присвоили себе часть прибытка со вчерашней службы. Я сжал чепец и вытер им лоб.

– С каждым, хекх, можно договориться. Каждый в своей нужде, друг мой…

– Я не пойду на поводу у мерзавцев! Повешения им подавай, вы слышали? На что нам суды, скажите? Просить у милосерднейшей Матери о такой низости!

– О, помню я врем-кхена, когда у церквей собирали костры…

Я отмахнулся:

– С тех пор как прислужников тени не осталось, не сложили ни одного костра. Уж больше века церковь Матери… ах, что уж говорить, вам и так все ведомо! – я нахлобучил чепец на макушку и пригладил его пальцами. – Но провидение! Теперь для них дары всеблагой Матери – не более чем забава! Привычное дело! Долг!

Я вскочил, обошел три скамьи и снова сел, схватившись за ноющую поясницу:

– Они требуют, клянчат, а теперь и грозятся! Я учил их сердечности, покаянию, доброте. И вот что из этого…

Смердяк протяжно закашлялся. А может, то был смех…

– Вы продаете им совесть, мой друг, кхе-хе. Но какое благо принесет человеку эта пустая издевка, кнут, которым вы предлагаете им высечь самих себя?

Он подошел ко мне ближе, все так же держа ладонь под мышкой. Я почти привык разговаривать с провидцем, не вдыхая носом.

– Как же иначе? Грешен человек, заблуждается всякое Ее дитя. Наставлять его, и…

– Дары Ее, – Смердяк поднял указательный палец, сведенный судорогой. – Оттого и послушны дети. Кхе. Покровительство Ее. – Он криво улыбнулся. – Ее сила.

– Дары?..

Я сглотнул.

«Не возжелай ничего от матери, и да воздастся тебе за покаяние и усердие».

– Седьмая страница, пятая строка. Обещания даров. – Я распахнул глаза. Стяжательство, алчность, грех. Соблазн. Выходит, и я?..

Смердяк закашлялся, или, быть может, посмеялся.

– Скажите, друг мой, коли тень поборет тени, станет ли она светом?..

– Что?..

Он сделал пять медленных шагов к алтарю, и я смог вдохнуть, отвернувшись.

– Только на болотах помнят, кем была Мать двойного солнца, кхе. Почему она скорбит, скажете вы?

Я ответил с непростительным запозданием, все еще ошеломленный:

– За судьбы своих детей в Воснии… и Эритании! – поправился я. – Всех детей…

– О, кхе-хе, такая скорбь, скажу я, удивительная штучка. Вот вы, мой друг, скорбите за всех в Воснии, Эритании и дальше-дальше: в топях, в песках, за морем?

Я замешкался.

– Пожалуй, больше да, чем нет. Но куда уж мне до…

– Но на вашем лице этой скорби нет! – с торжеством изрек нищий и указал на меня пальцем. – А представьте-ка себе, коли вам бы пришлось собственными руками убивать братьев и сестер? Кхо-хо! Таков обет, такова доля той, что дала свою клятву…

Смердяк с противным прищуром оглянулся на пресветлый лик Матери. Еще мгновение я соображал, пытаясь уловить слова безумца.

– Вы что же, порочите имя Ее? – я поднялся со скамьи, чувствуя слабость в ногах.

Он бормотал все громче и увереннее:

– …Вырезать их семьи, жен и детей, чтобы дар не пошел дальше. Зная, что в один день придется погибнуть и самой: проклятой и проклинаемой…

– Я сказал, заткнитесь! – я схватил слепца за грудки.

– Вот это – причина большой скорби, вам так не кажется, мой друг?

Я выталкивал его, а нищий спотыкался и все время норовил упасть. Тогда я поднимал его за шиворот, возвращал на ноги, гневно пыхтел и продолжал теснить к выходу.

– Убирайтесь прочь!

Грязная хламида пачкала чем-то руки, но я распахнул двери телом Смердяка и вытолкал его плечом на мороз. Попытался затворить вход в обитель… не удалось.

– Обещайте им чудеса за послушание, святой отец, хе-кхе, – крикнул нищий и не убирал проклятую ногу из проема. – Предлагайте – и получите втрое! В этом же и есть суть ваших учений? Сделать их покорными, собрать на колокол?

– Прочь! – почти бессильно крикнул я.

И прищемил грязный ботинок дверью. Нищий не охнул от боли, но отступил. Я закрыл дверь, подпер ее плечом и вдел засов. Приложил ухо к хлипкому дереву. Нищий покашлял прямо в щель, выдыхая пар и миазмы:

– В этом краю, краю последних чудес, люди знают, хе, что ничто не достается бесплатно. Даже богам.

Только после этого послышались шаркающие шаги. Я стоял, прислонившись, и слушал, как они затихают вдали. Остался только стук сердца и влага на ладонях… и бесконечный стыд.

Я был бессилен. В ловушке собственной лжи. Полон порочных амбиций и страстей.

В полной власти не то безумца, не то бродяги, не то провидца, направленного ко мне самой милосердной Матерью.

Лэйн Тахари, особняк Малор, к вечеру