Барин - Юрий Александрович Уленгов
В этот момент я немного призадумался насчёт своих планов по предстоящей торговле порохом, но до этого было ещё далеко, и размышления я отложил. Даст бог день — даст бог пищу. Про изготовление в своих целях я пока ничего не услышал, а что не запрещено — то разрешено. Так что дай бог пока что хотя бы себе что-то изготовить. А долг Козодоеву… О нём тоже будем позже думать, когда с ордой разберёмся.
Памятуя о необходимости как-то пояснить своим крестьянам внезапное появление строительных материалов, которые, как я надеялся, мои верные лесорубы уже успели заготовить в достаточном количестве, направил я нашу процессию в объезд, дорогой через лес, так, чтоб мимо заводика проехать.
Деревня отсюда не просматривалась — за годы запустения подлесок разросся так, что нам в прошлый раз пришлось в обход полями идти. Завидев целый штабель брёвен у варницы, я усмехнулся. Отработали, значит, как положено. Конечно, если кто из крестьян углубится в лес и обнаружит свежую вырубку на том месте, где я оставил мертвяков, вопросы возникнут, но там я что-нибудь придумаю. В конце концов, других способов повысить производительность труда в деревне я не видел.
Стиснув в кармане камень, я потянулся зелёными ниточками — и тут же наткнулся на своих лесорубов. Четыре ярких, ровных огонька горели в отдалении. Мертвяки чётко исполнили мою команду, отданную перед отъездом — работать только по ночам, убираясь в лес ещё до первых петухов. И за две ночи, что были в их распоряжении, заготовили столько стройматериала, сколько мои мужики за неделю не заготавливали. На то, чтоб поставить над варницей хотя бы навес, полагаю, хватит.
Потянувшись к мертвякам нитями, я отдал команду:
«В лес. Спрятаться. Не выходить, не шевелиться, пока не позову», — и постарался чётко визуализировать картинку в голове. В ответ пришло что-то вроде упругой волны, огоньки заворочались и начали удаляться.
— Поехали, — скомандовал я, и тронул Буяна шпорами.
* * *
То, что мы увидели, когда свернули на дорогу к деревне, меня порадовало.
Ров протянулся почти ровной дугой вдоль всей «парадной» стороны частокола и уже завернул за угол. Над ним возвышался вал бруствера, утыканный ветками. Кое-где застругами были прикрыты уже целые участки, между застругами болтались сети и верёвки. Две вышечки возвышались над частоколом, на одной из них гордо смотрел в сторону леса фальконет на вертлюге. В общем, без меня здесь не отлынивали — и это радовало.
— Барин приехал! — донёсся крик с одной из вышек, и ворота тут же отворились.
Я привычно соскочил с коня, бросив поводья на коновязь, и распорядился спешащему навстречу Ерофеичу:
— Телегу разгрузить, коней напоить… Так, а это ещё что?
Я во все глаза уставился на две телеги, перегородившие улицу. Возле них стоял с десяток незнакомых и, что характерно, неплохо вооружённых, мужиков, три бабы и двое детей.
— Дык эта, барин… — запыхавшийся Ерофеич не сразу нашёл слова. — Беженцы это. С хутора лесного.
— В смысле — беженцы? — опешил я.
— Орда опять объявилась. Разорила Михайлов Погост. Это где Алексеевы помещичали… Сейчас-то та деревенька совсем плохая стала, недалече от нашей ушла… Ну, до вашего приезда, конечно. Молодой барин там, говорят, — Ерофеич воровато огляделся и понизил голос, — удержу в питии не знал. Вот деревенька и хирела. За счёт охоты держались, в основном. Вот их орда, значится, и пожрала. Вот только три семьи и спаслись, кто на лесном хуторе на промысле был. Да токмо семьи неполные. Вон у того, коренастого, Михаилом кличут, жену пожрали и двух ребятят. Эх… — Ерофеич тяжело вздохнул. — Говорят, хотел бежать, орду искать, чтоб поквитаться, насилу удержали.
— Понятно, — вздохнул я. Михайлов Погост — это уже значительно ближе к нам. Не критично, но близко. Приближается орда, получается. Торопиться надо…
— И куда они дальше? В Порхов?
— Никак нет, ваше благородие! — почему-то по-военному ответил Ерофеич. — У нас остаться хотят.
— У нас? С какой стати? — нахмурился я. — Они что, не понимают, что мы для орды — следующие?
— О том не ведаю, — Ерофеич отвёл глаза, как делал всегда, когда что-то недоговаривал. — Какие у них резоны, о том уж вы у них сами спрашивайте…
Ну и дела…
— Ясно. Ладно, сейчас разберёмся, — я повернулся к Сабуровским. — Уважаемые, вы, верно, ночевать будете? Стемнеет скоро…
— Нет, спасибо, ваше благородие, — отозвался тот, что был за старшего. — Нам велено сегодня же и возвращаться. Да вы не переживайте, — предупредил он мои возможные возражения. — Мы телегу у вас оставим, и конными втроём до города и доберёмся. Не впервой. Коней только напоим чуток.
— Ну, как знаете, — покачал головой я.
Мне-то так даже удобнее. Хоть об этом голова болеть не будет — и так вон, с пополнением разбираться…
— Хорошо. Ерофеич, скомандуй коней обиходить, да пойдём потолкуем. И зови, кто тут у вновь пришлых за старшего, разговаривать будем.
* * *
В избе у Ерофеича было тепло и пахло кашей — собственно, как всегда. Марфа хлопотала у печи, гремела чугунками и бросала на меня встревоженные взгляды, явно не зная, то ли накрывать на стол, то ли то ли вообще выйти и не мешать.
Она явно жалела о своих словах, сказанных при Сабурове — а может, ещё и Ерофеич провёл беседу с женой. Но мне сейчас было откровенно не до неё. Я сидел за столом, грел руки о кружку с чаем и пытался привести в порядок мысли, которых за последние полчаса набралось столько, что впору было составлять реестр.
Беженцы. Ещё одни. Михайлов Погост — это вёрст двенадцать от нас, если напрямик через лес. Орда движется. Не просто кружит, а целенаправленно жрёт всё на своём пути, наращивая массу, и с каждой сожранной деревней становится ещё крупнее. Весело, ничего не скажешь.
Люди — это хорошо, конечно, особенно учитывая, что из вновь прибывших большая часть — мужики, ещё и вооружённые, вот только есть нюанс. Я и с людьми, которых Петри
