Барин - Юрий Александрович Уленгов
Логика была железная. Спорить здесь было не о чем. Я посмотрел на него и тяжело вздохнул:
— Ладно, оставайтесь покамест. Утро вечера мудренее. С ночлегом тяжело у нас пока, не обессудьте. Баб с детьми найдём куда приткнуть, а вам самим либо на сеновале придётся ночевать, либо в избе заброшенной — сами выбирайте. Ну и охраняйте себя ночью тоже сами, значит. Как надумаю — кликну завтра. Годится?
Михаил кивнул, поднялся и поклонился.
— Благодарствуем, барин.
Он уже шагнул к двери, когда я окликнул его:
— Постой, Михаил.
Тот обернулся.
— А вот ружьё это твоё, — я кивнул на двустволку у него на плече. — Оно у тебя откуда? Штука дорогая, у мужиков такие нечасто встретишь.
Михаил машинально, привычным движением поправил ремень на плече.
— Это мне ещё отец барина нашего подарил. Пётр Семёнович, царствие ему небесное… Я ж, — он чуть помедлил, — вроде как за главного добытчика в деревне был. Ну и… молодого барина от медведя спас. Давно, ещё когда тот мальчонкой был.
При слове «молодой барин» лицо у Михаила изменилось, будто лимон сожрал. Кровь прилила к щекам, скулы окаменели. Он выдохнул и добавил, едва слышно:
— Будь он неладен. Кто ж знал, что вот так оно обернётся…
— Ясно, — сказал я. — Ну, иди. Располагайтесь.
Михаил кивнул, надел шапку и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.
В избе стало тихо. Марфа застыла у печи, Ерофеич — у двери. Я допил чай, поставил кружку на стол и повернулся к старосте.
— Ну что, Ерофеич? Иди сюда, присаживайся. А то маячишь там, как неродной… А ты, Марфа, пойди подыши пока свежим воздухом. У меня сейчас с мужем твоим разговор серьёзный будет.
Марфа тенью выскользнула из избы, а Ерофеич, бледный, как привидение, уселся на лавку с видом человека, которого только что приговорили к смертной казни.
Чует кошка, чьё сало съела! Ладно, сейчас мы узнаем, что там за слухи такие…
И кто их распускает.
Глава 16
Ерофеич сидел на лавке, сцепив руки на коленях, и старательно разглядывал потолочную балку. Смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Тридцать лет в этой избе живёт, а тут — надо же — балку обнаружил.
— Ну, — сказал я. — Рассказывай.
— О чём, барин? — Ерофеич поднял на меня честнейшие, преданнейшие глаза.
— О барине, конечно, — хмыкнул я. — Какой он фартовый. Какой заговорённый. Как его мертвяки боятся и, того гляди, стороной обходят. С поклонами.
Ерофеич тут же вскинулся, как кот, увидевший собаку.
— А я-то тут при чём, батюшка? Это ж люди про вас говорят, не я! Вы выйдите как-нибудь на улицу да послушайте. Вы ж им надежду дали, барин! Вы ж для них — как… как…
— Ерофеич.
— … как свет в окошке, вот! — победно закончил тот, решив, видимо, что удачное сравнение всё спишет.
— Ерофеич, — повторил я терпеливо. — Допустим, люди говорят. Допустим, свет в окошке. Но в других-то деревнях про это откуда узнали? Михайлов Погост — это двенадцать вёрст по лесу, через мертвяков. Как слухи туда добрались?
— Дык вон Мишка-то пришлый верно сказал, барин! Слухи — они ж как пташки! — Ерофеич всплеснул руками. — Вылетели — и поди поймай! Разве ж за ними углядишь?
— Красиво, — кивнул я. — А вот мне интересно: как эти пташки наш частокол перепорхнули? Из-за ворот-то кто их выпустил?
Ерофеич захлопал глазами. Кажется, на этот вопрос заготовленного ответа у него не нашлось.
— Ерофеич, — сказал я. — Давай проще. Без пташек. Как слухи дальше деревни ушли?
— Ну… — он замялся. — Мож, через коробейника. Мож, ещё как…
— Какого ещё коробейника? — я непонимающе посмотрел на Ерофеича.
— Дак есть у нас один, Гордей. Из вольных. Катается между деревнями с сынками, значится, на свой страх и риск, скупает всякое, меняет на разное. Мы ему шкурки сдаём, что Григорий добывает. Ну и соли берём, когда есть, иголок, ниток, того-сего…
Интересно. То есть, в разгар мертвяцкого мора между деревнями катается вольный торговец. Либо отчаянный, либо безумец, либо заработки настолько хороши, что стоят риска. Впрочем, кто-то же должен — без такой вот мелкой торговли деревни не то чтобы умерли, но жить в них стало бы значительно тяжелее.
— А почему я его никогда не видел? — спросил я.
— Дак он к нам обычно и не заезжает, барин. На перекрёстке ожидает, что по дороге в паре вёрст. Ему к нам ехать — крюк, да и прибыли мало, деревня-то маленькая. Проще на перекрёстке обождать, мы сами к нему выходим. Когда мальчишек посылаем, когда из баб кого с ними отправляем…
Я на секунду прикрыл глаза.
— Мальчишки с бабами, значит, да? Пара вёрст, за частоколом. Через лес, где мертвяки бродят. Правильно понимаю? Ничего не упустил?
— Ну мертвяки, ну бродят. Дык что ж теперь, барин? — Ерофеич, кажется, даже обиделся. — Не жить, что ли? Вы уж не обессудьте, но мы и до вас так жили и сейчас продолжаем. Крутиться-то как-то надо. Соль сама себя не купит. Да и Гордей днём ездит, на дороге-то днём не так опасно, мертвяки днём вялые, вы и сами знаете…
Я знал. Ещё я знал, что «не так опасно» и «безопасно» — это две очень разные вещи, и что любого мертвяка, даже вялого, мальчишке двенадцати лет от роду хватит за глаза. Но ещё я понимал, что Ерофеич был прав: до моего приезда деревня как-то жила, торговала, крутилась, и если я сейчас всё это запрещу — лучше от этого никому не станет. Только злее будут. Но порядок навести придётся. Хотя бы мужика приставить вооружённого, или мальчишкам поджигу выдавать… Впрочем, это потом. Сейчас разговор не об этом.
— Ладно, — я отодвинул кружку. — С коробейником потом разберёмся. Сейчас мне другое интересно. Вот эти песни, что мне Мишка сейчас пел, про фартового, заговорённого, про то, что мертвяки боятся… Это он откуда взял? Что именно люди говорят?
Ерофеич помолчал.
