Адмирал Империи – 58 - Дмитрий Николаевич Коровников

Глава 2

Место действия: звездная система HD 30909, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Сураж» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами императора Ивана.

Точка пространства: планета Сураж-4.

Дата: 15 августа 2215 года.

Сегодня у меня день рождения. Тридцать четыре. Стоя у регенерирующей капсулы в госпитальном крыле резиденции императора, я думал о том, что эта цифра звучит как приговор. Не смертный — скорее как тот момент в судебном заседании, когда секретарь зачитывает список твоих прегрешений, а ты сидишь и гадаешь, сколько из них действительно заслуживают внимания. Тридцать четыре года — это веха, требующая подведения итогов. А я терпеть не могу подводить итоги, особенно в свой день рождения, о котором предпочёл бы вообще никому не говорить.

К сожалению, в космофлоте есть личные дела. В личных делах — даты рождения. И люди, которые эти дела читают с таким энтузиазмом, словно это последний выпуск светской хроники.

Голубоватое сияние медицинского оборудования заливало бокс мягким, почти колыбельным светом. Запах стерильности мешался с едва уловимым ароматом регенерирующего геля — чем-то средним между морской солью и озоном после грозы. За прозрачным стеклом капсулы лежала Настасья Николаевна Зимина: контр-адмирал, командир 17-й «линейной» дивизии, и один из самых упрямых людей, которых я знал в своей жизни.

Датчики на панели капсулы мерно пульсировали зелёным — жизненные показатели в норме. Полупрозрачный кокон геля окутывал её тело, и сквозь эту мерцающую пелену я видел бледное, осунувшееся лицо. Красивое лицо — той особой красотой сильных женщин, которая не нуждается в косметике и не боится шрамов. Осколок гранаты при штурме «Елизаветы Первой». Космопехи Усташи атаковали со всех направлений, и один сантиметр — толщина мизинца — отделял контр-адмирала Зимину от места в учебниках истории вместо места в регенерирующей капсуле.

Глаза девушки были закрыты, и на мгновение мне показалось, что она спит тем глубоким сном, который приходит после долгой боли. Но потом веки дрогнули, ресницы затрепетали, и серые глаза Настасьи встретились с моими.

— С днём рождения, Александр Иванович, — тут же произнесла она.

Голос ее был слабым, чуть хрипловатым от долгого молчания, но в нём звучала та самая насмешливая нотка, которая нравилась мне все больше и больше. Чёрт бы побрал эту женщину и её феноменальную память.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, хотя, разумеется, уже догадывался.

— Я помню это ещё с учёбы в Нахимовском.

Нахимовское военно-космическое училище. Пятнадцать лет назад — целая геологическая эпоха по меркам человеческой жизни. Я тогда был молодым и рьяным, а также абсолютно уверенным, что галактика только и ждёт момента, чтобы пасть к моим ногам. Она была на два курса младше. И как выяснялось, помнила о моем дне рождения.

Что-то тёплое шевельнулось в груди — странная смесь удивления и той особой польщённости, которую испытываешь, узнав, что кто-то вспоминал о тебе все эти годы. Настасья Николаевна, выходит, действительно не шутила, когда однажды обмолвилась, что обратила на меня внимание ещё тогда, в те далёкие времена, когда мы оба были молоды, глупы и уверены в собственном бессмертии.

Зимина, похоже, почувствовала мою неловкость — у неё было чутьё на такие вещи. И с лёгкостью опытного фехтовальщика она сменила позицию, превратив момент нежности в нечто совсем иное.

— А ещё я помню, как ты использовал мою дивизию как приманку у Константинова Вала.

Голос остался прежним, но что-то в нём затвердело, как клинок, охлаждённый в ледяной воде.

— Настасья…

— Вот только не надо лишнего.

Я замолчал. Не потому, что она приказала. Просто отчасти она была права. Имела полное право на эту горечь, на этот холодок в голосе, на всё то, что стояло за этими словами.

— Я знаю, что это было необходимо, — продолжила Зимина после паузы, и взгляд её чуть смягчился. — Но это не значит, что мне нравится быть наживкой.

Слова застряли где-то в горле, и я не знал, какие из них произнести. «Прости»? Слишком банально, слишком мало. «Я не хотел»? Ложь — я хотел, держать до последнего дивизию Хромцовой в засаде — это был единственный способ выиграть сражение. «Ты справилась»? Правда, но звучит как дешёвое оправдание.

Настасья избавила меня от мучительного выбора, заговорив сама. Голос ее стал тише, задумчивее — так говорят люди, когда возвращаются мыслями в место, откуда едва выбрались живыми.

— Мы держали «каре» под огнём четырёх «конусов». Четырёх, Александр Иванович. Они накатывали волнами, и каждая волна откусывала кусок от моей дивизии. Корабль за кораблём, жизнь за жизнью.

Я слушал молча. Иногда молчание — единственный дар, который можно предложить человеку, делящемуся своей болью.

— «Елизавета Первая» потеряла щиты. Мой флагман, мой дом — и он горел. Не снаружи, изнутри. Переборки раскалялись докрасна, системы отказывали одна за другой, а мы продолжали стрелять, потому что если бы перестали — они прорвались бы к тебе.

Она замолчала, и я увидел, как её взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то сквозь стекло капсулы — туда, где в её памяти всё ещё пылал мостик умирающего линкора.

— Потом прибыли «морпехи» Усташи. Штурмовые группы со всех палуб одновременно. Они рвались к рубке, и мы дрались в коридорах собственного корабля — там, где знали каждый поворот, каждую нишу. Вот тогда меня и достал этот чёртов осколок.

— Врачи говорят… — я запнулся, не зная, как закончить.

— Да, я уже знаю, — Настасья усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Регенерация всесильна, тем более в двадцать третьем веке. Хотя один сантиметр, Александр Иванович. Один проклятый сантиметр левее — и ты бы сейчас стоял не у моей капсулы, а у моего гроба, произносил бы красивые слова о долге и чести.

Один сантиметр. Толщина пальца. Каприз осколка, летящего сквозь дым и хаос.

— Моя дивизия? — спросила Зимина, и в её голосе появилась новая нота — тревожная, почти болезненная. Так спрашивают о детях, когда боятся услышать ответ.

— В строю девять кораблей из двадцати семи. Остальные…

Я не стал договаривать. Восемнадцать кораблей — это не просто цифра в рапорте. Это тысячи жизней, тысячи семей, которые получат похоронки с казённым текстом о героической гибели. Это дети, которые будут расти без отцов, и матери, которые каждую ночь будут видеть во сне лица тех, кого больше нет.

— Девять, — тихо произнесла Настасья.

И по тому, как она это сказала — без лишних слов, без попытки утешить или обвинить — я понял, что она действительно понимает.

— Но в итоге мы победили, сразу в двух сражениях, — сказал