Адмирал Империи – 58 - Дмитрий Николаевич Коровников

союз — и был неприятно удивлён, когда Дэвис объявил её «протекторатом Американской Республики». Отношения между союзниками дали трещину, но пока не превратились в пропасть.

А что если им помочь?

Если Птолемей Граус признает права Бозкурта на «Тавриду» официально, в ратифицированном договоре — это автоматически создаст конфликт между османами и американцами. Бозкурт получит документ, подтверждающий его претензии. Дэвис окажется в положении захватчика чужой законной собственности. Союз, который до сих пор казался прочным, даст глубокую трещину.

И когда — если — дойдёт до объяснений перед Сенатом, Граус представит этот договор как хитроумную уловку. «Я вбил клин между нашими противниками, — скажет он сенаторам. — Использовал их жадность против них самих. Фиктивный документ, выполнять который никто не собирался».

А самое главное — он действительно не собирался его выполнять.

— Хорошо, — произнёс Граус после паузы, которую он рассчитал до секунды. — Три системы. Но сто миллионов — это физически невозможно. У меня нет контроля над всей имперской казной. Так что тридцать — максимум.

Торг был яростным, но коротким. Бозкурт давил, Граус отступал — ровно настолько, чтобы это выглядело правдоподобно. В итоге сошлись на сорока миллионах контрибуции, трёх системах и свободном проходе торговых судов.

И тут в глазах османца мелькнуло подозрение.

— Вы как-то очень сговорчивы, господин первый министр. Слишком сговорчивы. Это заставляет задуматься о ваших истинных намерениях.

Граус изобразил горькую усмешку — ту самую, которую репетировал перед зеркалом много лет назад.

— Мои намерения просты, паша. Болезненно просты. Я проигрываю войну. Флот обескровлен. Мой лучший и самый опытный командующий погиб. Если я не получу подкрепление, способное защитить столицу, через неделю мальчишка-император уже будет на троне, а моя голова — на пике у ворот его дворца. В этот ситуации у меня нет роскоши привередничать.

Это была правда. Частичная правда — самый эффективный вид лжи.

Ясин Бозкурт, казалось, принял объяснение. Подозрение в его глазах сменилось удовлетворением хищника.

— Хорошо. Но договор должен быть ратифицирован Сенатом до того, как мой флот вступит в бой. Султан дал чёткие указания: никаких действий без железных гарантий.

— Само собой, мой друг.

— Пять дней, — уточнил адмирал-паша Бозкурт. — Моему космофлоту требуется подготовка и время на переход. Мы войдём в столичный сектор не раньше. Что вы планируете делать это время? Вы продержитесь? Ведь ваш противник наверняка не станет ждать. Этот же контр-адмирал Васильков…

Он произнёс имя с оттенком уважения — так профессионалы говорят о достойных противниках, которых хорошо знают.

При упоминании фамилии Василькова Граус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот проклятый выскочка, без роду и племени, которого он сам когда-то приговаривал к расстрелу… Каждая попытка избавиться от него заканчивалась провалом.

— Постараюсь его задержать до вашего прибытия, — сдержанно ответил первый министр. — Какие-то силы у меня остались.

— Разумно. А когда мои сто сорок вымпелов войдут в систему…

Он не договорил, но хищная улыбка сказала всё.

— До связи, адмирал.

— Удачи вам в ближайшие пять дней, первый министр. Она вам понадобится.

Экран погас.

Несколько секунд Граус сидел неподвижно, глядя в темноту. А потом на его лице медленно расплылась улыбка — совсем не та горькая гримаса, которую он демонстрировал осману. Это была улыбка игрока, который блефовал с плохими картами и выиграл раздачу.

Бозкурт думает, что загнал первого министра в угол. Пусть и дальше так думает.

На самом деле Птолемей Граус только что получил свежий флот из ста сорока вымпелов — за обещания, которые не стоили бумаги, на которой будут написаны. Три системы? «Бессарабия» и «Новый Кавказ» уже под османами — просто узаконил статус-кво. «Таврида» де-факто принадлежит американцам — пусть сами разбираются. Это не проблема Грауса. Это бомба замедленного действия под союз Селима и Дэвиса.

Свободный проход? Легко пообещать, легче отменить. Контрибуция? К сроку платежа обстоятельства изменятся.

Война — это искусство обмана.

Но прежде чем праздновать, нужно было решить насущную проблему. Пять дней надо было еще прожить. Обескровленному Тихоокеанскому космофлоту срочно нужен был новый командующий. Кто-то, кто сможет организовать оборону и выиграть время.

Граус вызвал на экран список старших офицеров и задумался.

Валид Усташи? Нет. Слишком агрессивен, слишком независим. Привык атаковать — его инстинкты толкают вперёд, а сейчас нужно стоять. И главное — бывший османский офицер. Как он отреагирует на союз с Бозкуртом? Может вообще попытаться связаться со старыми знакомыми за спиной у первого министра. Слишком непредсказуем, поэтому слишком опасен.

После гибели Шереметьева и контр-адмирала Должинкова выбор у Птолемей был небольшой. Остаётся Валериан Суровцев.

Первый министр невольно скривился, вспомнив это раздражающее «рекомендую». Но раздражение — плохой советчик. Сейчас нужно мыслить рационально.

Суровцев молод, да. Он отступил, бросив товарищей, — но с другой сторону именно благодаря этому сохранил сорок пять «золотых» крейсеров, которые сейчас были на вес золота. Он осторожен, умеет считать, понимает, когда нужно отступить. Идеальный командующий для обороны, где главное — не победить, а не проиграть.

Граус потянулся к диктофону.

— Приказ контр-адмиралу Суровцеву: принять командование обороной звездной системы «Смоленск». Задача — не допустить захвата системы силами противника и не дать ему достичь «Новой Москвы». Срок операции — пять дней. Подробные инструкции будут переданы по защищённым каналам.

Голос первого министра звучал ровно и деловито. Ни следа недавней ярости. Эмоции — роскошь, которую он не мог себе позволить.

Так фигуры расставлены. Пешки двинуты. Суровцев будет держать линию, Усташи — зализывать раны и готовить резервы, османы — гнать свой флот на убой. А я — Птолемей Граус буду делать то, что у меня получается лучше всего, а именно — ждать. И планировать.

Первый министр в последний раз подошёл к окну.

Огни Москва-сити постепенно гасли — глубокая ночь вступала в свои права. Двенадцать миллионов человек готовились ко сну. Укладывали детей, проверяли расписание на завтра, строили планы на выходные. Обычные люди с обычными заботами.

Они не знали, что их судьба только что была предметом торга между двумя хищниками. Не знали, что человек, которого они считают врагом — турецкий адмирал с его флотом захватчиков — скоро станет их защитником. По крайней мере, на время.

Политика — грязное дело. Но кто-то должен пачкать руки, чтобы остальные могли спать спокойно.

По крайней мере, так Птолемей Граус объяснял себе то, что собирался сделать.

Красные пятна на голографической карте продолжали пульсировать в темноте — словно открытые раны на теле государства. Но теперь они казались первому министру не столько обвинением, сколько напоминанием.

В этой игре ставки — высшие из возможных. Проигравший теряет всё. А Птолемей Граус не