Адмирал Империи – 60 - Дмитрий Николаевич Коровников

Горячие струи ударили по плечам, и он почувствовал, как напряжение, сковывавшее тело последние часы, начинает понемногу отступать. Пар заполнил кабину, окутывая его влажным теплом, создавая иллюзию уединения, защищённости, покоя.

Птолемей стоял под душем, закрыв глаза, и позволял воде смывать всё то, что накопилось за эти бесконечные часы. В голове было странно пусто — словно все мысли временно отступили, давая передышку измученному разуму, словно горячая вода вымывала их вместе с потом и грязью.

Где-то там, наверху, толпы скандировали лозунги о его смерти, а полиция разгоняла демонстрантов слезоточивым газом и силовыми дубинками, горели машины и бились витрины, и неблагодарные люди праздновали то, что казалось им освобождением…

Птолемей выключил воду и вышел из кабины. Вытерся грубым армейским полотенцем, которое царапало кожу, но при этом давало странное ощущение реальности. Посмотрел на своё отражение в зеркале.

Покрасневшие глаза с сеткой лопнувших капилляров. Морщины, которых, казалось, стало больше за последние часы — или он просто раньше не обращал на них внимания? Седина на висках, которая расползалась всё дальше с каждым месяцем, с каждым кризисом.

Он отвернулся от зеркала — смотреть на это отражение было неприятно — и прошёл в кабинет.

Кучерявенко ждал у двери, застыв в позе почтительного ожидания, которую, вероятно, отрабатывал перед зеркалом.

— Организуй связь с «Агамемноном», — приказал Птолемей, садясь за стол и чувствуя, как тело благодарно расслабляется в удобном кресле. — И принеси вина. Деметрийского, если найдётся. И что-нибудь поесть.

— Слушаюсь, господин первый министр.

Секретарь выскользнул за дверь — бесшумно, как тень, — и Птолемей остался один. Несколько минут он просто сидел, глядя на пустой экран терминала и наслаждаясь тишиной. Тишина была роскошью, которую он редко мог себе позволить — всегда кто-то говорил, докладывал, просил, требовал.

Затем экран ожил, мигнул, и на нём появилось лицо капитана первого ранга Вержбицкого — командира линкора «Агамемнон».

— Господин первый министр. Докладываю: «Агамемнон» приведён в полную боевую готовность. Все системы функционируют штатно. Главный калибр прошёл проверку, торпедные аппараты заряжены, щиты настроены на максимальную мощность. Экипаж полностью укомплектован, все на борту.

— Топливо? — перебил Птолемей, переходя сразу к главному.

— Баки заполнены. — Вержбицкий на мгновение скосил глаза куда-то в сторону, сверяясь с данными на невидимом экране. — Достаточно для манёвров в пределах системы и участия в возможном сражении.

— Статус готовности к отлёту?

— Корабль готов в любой момент. Двигатели прогреты, реакторы на штатной мощности. По вашему приказу можем начать движение в течение трех минут.

— Хорошо. — Птолемей позволил себе лёгкую улыбку — не искреннюю, но достаточно убедительную. — Превосходная работа, капитан. Оставайтесь на связи. Я свяжусь с вами позже с конкретными инструкциями.

— Слушаюсь.

Экран погас, и Птолемей откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

«Агамемнон» готов. Линкор — его личный флагман, один из мощнейших кораблей имперского флота — был страховкой, последней линией отступления, если всё пойдёт совсем плохо. Не то чтобы он планировал бежать — нет, конечно нет, первый министр Российской Империи не бежит от врага, это было бы немыслимо, непростительно, политическое самоубийство. Но иметь возможность отступить в случае крайней необходимости — это совсем другое дело. Это не трусость, это предусмотрительность и мудрость опытного политика, который знает, что мёртвые герои не выигрывают войн.

Дверь открылась, и вошёл Кучерявенко с подносом. Бутылка тёмного стекла с потёртой этикеткой — деметрийское вино, судя по характерному оттенку стекла. Бокал из толстого стекла, не хрусталь, конечно, откуда хрусталю взяться в военном бункере. Небольшой графин с водой. На тарелке — нарезанный сыр, копчёное мясо и свежий хлеб.

— Деметрийское, господин первый министр, — произнёс секретарь, ставя поднос на стол. — К сожалению, не лучший год — двести седьмой, — но это всё, что нашлось в запасах офицерской столовой.

— Сойдёт.

Птолемей взял бутылку, повертел в руках, разглядывая этикетку. Впрочем, сейчас ему было всё равно. Сейчас ему нужно было просто выпить, снять напряжение, почувствовать себя хоть немного человеком.

Он налил вина — густого, тёмно-рубинового, с ароматом спелых ягод и чего-то древесного, дубовых бочек, в которых оно выдерживалось, — и добавил воды из графина. Разбавленное, как он любил. Чистое деметрийское было слишком крепким, слишком терпким, слишком настойчивым; вода смягчала вкус и делала его более цивилизованным.

Первый глоток согрел горло и грудь приятным теплом, которое растеклось по телу, как масло по воде. Второй глоток принёс расслабление — напряжение, сковывавшее плечи и шею последние часы, начало понемногу отступать, словно лёд, тающий под весенним солнцем. Третий глоток позволил дышать свободнее, думать яснее, чувствовать себя почти в безопасности.

— Кучерявенко, — обратился Птолемей к секретарю, который замер у двери в ожидании дальнейших распоряжений, — как давно вы на государственной службе?

Молодой чиновник — аккуратно причёсанные тёмные волосы, внимательные глаза за стёклами модных очков, безупречный костюм, который даже после стольких часов бодрствования выглядел так, словно его только что отгладили, — опешил от неожиданного вопроса. Птолемей редко интересовался личными делами подчинённых. Точнее — никогда не интересовался. Они были для него инструментами, функциями, ролями, но не людьми.

— Три года, господин первый министр. — Голос Кучерявенко звучал осторожно, словно он ступал по минному полю. — Сначала в канцелярии министерства финансов, младшим референтом. Затем перевёлся в аппарат правительства…

— Три года, — перебил Птолемей, не дослушав послужной список, который его не интересовал. — И за это время ты видел, как работает государственная машина изнутри. Видел, сколько усилий требуется, чтобы поддерживать порядок. Сколько решений нужно принимать каждый день. Сколько проблем — решать. Сколько людей — направлять, контролировать, заставлять делать то, что нужно.

— Да, господин первый министр.

— И что ты об этом думаешь?

Кучерявенко растерялся — растерянность отразилась на его лице так ясно, словно он забыл, как её скрывать. Его глаза забегали — влево, вправо, к потолку, к полу, куда угодно, только не на лицо первого министра.

— Я… — он прочистил горло, пытаясь выиграть время. — Это большая честь — служить Империи, господин первый министр. Быть частью механизма, который…

— Я не спрашиваю о чести, — перебил его, Птолемей, делая ещё один глоток вина. — Я спрашиваю, что ты думаешь. Лично ты. О людях. О тех, ради кого мы работаем. Ради кого я работаю.

Кучерявенко стоял неподвижно, и было видно, как лихорадочно работает его мозг, пытаясь найти правильный ответ, который угодит начальнику и при этом не создаст проблем. Это была игра, которую чиновники учились играть с первого дня службы: угадай, чего хочет босс, и дай ему это. Скажи то, что он хочет услышать. Не имей собственного мнения — или, по крайней мере, никогда его не показывай.

Птолемей посмотрел