Евгений Шалашов - Цитадели

Не сговариваясь, мы встали спина к спине. Евдоха, придерживая раненую руку здоровой, «работала» копытами, пробивая головы, а я отмахивался кистенем. Когда я уже решил, что все, вырвались, то снова раздался свист. Последнее, что помню, — Евдоху, закрывшую меня собой…

Я очнулся от того, что кто-то облизывал лицо шершавым, как у собаки, языком. С каждым прикосновением возвращалось сознание. Но вместе с ним пришла боль. Кажется, голова была разломана на несколько кусков, которые болели и вместе и сами по себе.

— Очухался? — хрипло спросил малознакомый голос.

Я вытянул руку и нащупал, что рядом со мной кто-то лежит. Волосы длинные… С трудом понял, что это Евдоха.

— Где мы? — выдавил я.

— А кой разница? Вроде бы на мельнице, на Чёртовом озере. Тут страшно…

— Как сама?

— Умираю, — спокойно ответила она. — Ждала, пока ты очнешься. Теперь — можно!

— Подожди, — собрал я все усилия. — Не умирай!

Впрочем, я думал не о ней, а о себе: «Умрет, а я останусь один».

— Ждала, — повторила она, словно в беспамятстве. — Я уж боялась, что не очнешься. Ничего, рана у тебя пустяков. А голова пройдет. Тебя специально оглушили, чтобы не убивать. Отхожу я. Говорят, что если нечисть поможет человеку, то и она может стать человеком. А если умрет за него… Потрогай…

Не переспрашивая, я понял. С трудом перевалился на живот, дополз и потрогал… Да. Человеческие пятки… С трудом, но сел. Положил голову Евдохи себе на колени и стал гладить ее космы…

Женщина погладила меня по руке.

— Вот и все, — с какой-то гордостью сказала она. — Теперь Аггеюшка может быть свободным. Скажешь ему, что хотела умереть за него, да не получилось. Прощай. И спасибо тебе.

— За что?

— За то, что на болоте было. Я себя женщиной почувствовала, а не тварью болотной. И за то, что не полез ко мне.

— Так ты подожди… Может, еще и попристаю… Вот оклемаешься… Мы тут дядьке-то рога и наставим, — сглотнул я комок и попытался пошутить.

Было темно, но мне показалось, что Евдоха улыбнулась. Так вот, с улыбкой и умерла…

Жаль, конечно. Но мне-то что делать? Жалеть и плакать можно потом, а сейчас…

Мертвое тело — не лучшее соседство. Надо бы переместиться в сторонку. Удалось. Теперь — нужно провести «ревизию» и себя и своего имущества. Сам — ничего. Имущества — тоже ничего. В смысле, ничего не осталось. Как насмешка обнаружилось удостоверение представителя Президента.

Откуда-то сбоку пробивается свет. Там же и плещется вода. Как там в песне? «Тихо плещется вода, голубая лента…» На ленту голубую эта вода не похожа. Скорее, напоминала канализационный сток, где плавала всякая дрянь — палки, щепки и какие-то тряпки. Да нет, кажется не тряпки. Судя по всему — там плавает труп.

Попытался осмотреться, насколько это удалось в полумраке. Вода. Кругом — вода, вода… И она прибывает… Да, — подвал. Причем дом (или что там еще?) стоит на берегу. Если вода поднимется — меня затопит. А если затопление — это и есть спасение? Поплыть, скажем, вместе с водой.

Мои печальные размышления прервал голос, донесшийся из проема:

— Слышь, тебя долго ждать?

Из воды торчала зеленая голова. Батюшки-светы, так это же водяной!

— Дядюшка водяной! — завопил я. — Спаси меня!

— А я что делаю? — возмутился он. — Давай, греби быстрее.

Я «погреб» в сторону спасителя, стараясь не смотреть на то, что расталкиваю. На полдороге остановился, вспомнив о Евдохе. Нельзя оставлять! Все-таки что-то человеческое во мне еще осталось.

— Ты чего встал? — недовольно окрикнул водяной. — Вода здесь плохая, мертвая. Еще час-другой — станешь каким-нибудь упырем, если не хуже.

— А женщина?

— Какая? Откуда взялась?

— Она кикиморой раньше была.

— Вона как, — присвистнул водяной. — За человека, стало быть, погибла? Не Евдоха ли часом?

— Она самая. Ее похоронить надо.

— Не до того сейчас, — махнул водяной перепончатой рукой. — Я ж говорю — тебе убираться надо поскорее. А Аггею я скажу. Давай, лезь сюда.

Водяной схватил меня за руку и с силой потянул на себя. От яркого солнца в глазах потемнело.

— Хватай ездуна за хвост. Так, привяжем, чтобы не выскользнул… Только не обессудь — он все-таки рыба, потому на воздух нечасто выскакивать будет. Терпи.

Водяной вскочил на спину сома, как заправский ковбой, и мы понеслись.

Меня мотало из стороны в сторону, тело стукалось об острые и тупые углы — словно несусь на коне через лес. Время от времени сом выскакивал над водой, чтобы я успевал глотнуть воздуха.

Думал, не доживу… Ан, нет… Берег! Рыбка бежала, хвостиком махнула, дяденьку выбросила.

— Дойдешь? — спросил меня водяной. Или — сом? Уже не соображаю…

— Угу, — прохрипел я, отплевывая воду.

— Ковыляй-ковыляй, — напутствовал меня водяной. — И вот еще что. Чтобы мне в следующий раз не узнавать от разных тритонов, куда тебя занесло, можешь кого-нибудь из русалок вызвать. Камушек в воду бросишь, да посвистишь вот так: «фью-ти, фьюфти, фью».

— Спасибо, — вежливо поблагодарил я водяного. — Не премину…

— Ну тока сильно не увлекайся… — махнули спасатели хвостами и скрылись.

Я даже не успел спросить — откуда водяной тут взялся? И зачем ему понадобилось меня спасать?

Глава вторая

НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

У ворот Цитадели не было ни почетного караула, ни хлеба с солью. Ну на бурную встречу я особо и не рассчитывал. Но хоть на какую-то! Но вот чтобы не встретить вообще никого!

Я пошел в свою комнату. А в свою ли? Может быть, за то время, что отсутствовал, туда уже вселился какой-нибудь проходимец? Но там все осталось по-прежнему. Даже постель была заправлена так, как я это сделал перед уходом на «Большую землю». То есть — кое-как. Имущества прибавилось. На письменном столе стоял монитор, загоревшийся, едва я вошел. На экране высветилась бегающая строка: «Извини, что не встретили. Поговорим вечером. Отдыхай». Подписи не было. Но манера узнаваема… Унгерн в этих краях не объявился, значит — Ярослав. Было у них что-то общее. У меня отлегло от сердца. Все-таки не забыли.

Душ, сменить белье и одежду! Старую — в утиль! Вытащил из-за пазухи удостоверение полномочного представителя, которое теперь напоминало «полнонамоченного». Но спецбумага и особостойкие чернила были хороши. Если слегка подсушить, так и незаметно! Только клей кое-где растекся. Ну как-нибудь отреставрирую. «Что ж, — философски подумал я, — может, и есть в этом великая сермяжная правда — нечего в обитель борцов с мировым злом тащить бумаги! Здесь поверят и на слово».

Ванная комнатушка приняла усталого меня во всем великолепии. Я с удовольствием смыл с себя всю грязь и трупный запах, вылив половину флакона с жидким мылом.

— Вернулся, — услышал я сквозь шум льющейся воды голос, который хотел услышать больше всего, и почувствовал, как нежные руки начали тереть спину.

Водные процедуры затянулись… Когда я пришел в себя, был уже вечер.

— Есть хочу, — вспомнил вдруг я.

Машка, успевшая одеться и привести себя в порядок, вдруг дернула меня за ухо так, что я подскочил.

— Больно же! — завопил я. — Офонарела совсем?

Вместо оправданий треснула меня по второму уху…

— Ты, что, взбесилась? — ошалел я.

— Хм… — хмыкнула Машка с довольным видом, пошла к холодильнику и стала вытаскивать салаты, сыры, ветчину, фрукты. А когда извлекла бутылку шампанского, то я уже перестал что-либо понимать.

— Хотя бы сказала — за что? — недоумевал я, потирая уши.

— Хотела тебе сразу заехать, — деловито сообщила рыжая, накладывая салаты. — Даже продумала, под каким глазом фингал подставить, но отвлеклась, а потом — увлеклась.

— ??

— А кто из меня бобриху сделал? — заверещала Машка как уличная торговка. — Кто там у тебя дрова для костра заготавливал? И кто страдал аллергией на собственную шкурку? Служебный роман он, видите ли, затеял…

От удивления я присвистнул:

— Так ты что, книгу мою читала? Где и откопала-то?

— К твоему сведению, читать я умею. А уж «откопать» — несложно. У нас Гномик на «фэнтэзи» повихнут. Чемоданами притаскивает. Знаешь, какая ржачка была? Меня теперь «бобрихой на выданье» зовут.

— Подожди, но это литературный прием, — оторопел я. — Художественный вымысел.

— Ага, ты мне еще о роли женского образа в романе расскажи. И о том, что женщина в произведении, — это функция.

— Да ладно, Маш, не сердись. Я тебя все равно люблю, — попытался успокоить я девчонку.

— Да вот, и я-то тебя тоже, — вдруг засмеялась Машка. — А иначе бы сразу убила! Бобриха на выданье!

— Роман-то хоть понравился, — забеспокоился вдруг я.

— Ну не хуже и не лучше прочих. Не Бушков, конечно. И не Белянин.

— Но читать-то можно? — с упавшим сердцем спросил я. Девчонка права — когда книга вышла из печати, мне она показалась полнейшей фигней.