Испивший тьмы - Замиль Ахтар

– Мы не твоя собственность, чтобы нас оберегать.

Я замолчал. Она была права, я не мог объяснить свои действия даже себе, не то что ей.

– Ты использовал Принципа для помощи с побегом, – продолжила она, – а он настоял, чтобы ты взял меня с дочерью, и я рада оказаться на свободе. Но почему ты до сих пор здесь?

– Может, мне просто некуда идти.

– Ты ведь помогаешь нам не потому, что такой святой. – Мара покачала головой. – Ты скрываешь свои истинные намерения.

– Ты тоже многое скрываешь.

– Да, потому что у меня нет причин тебе доверять.

– И у меня нет причин тебе доверять.

– Так мы ни к чему не придем.

Я вздохнул. Слишком многое я мог бы рассказать. Слишком много причин это скрыть.

– Ты знаешь, кто родители Принципа? – спросил я.

– Откуда ты знаешь, что он не мой сын?

– Ты его воспитываешь, но ты не его мать. Это видно.

Открылась дверь дальше по коридору, вышел моряк с болячками от цинги на носу и щеках и спустился по лестнице.

Мара скрестила руки на груди и уставилась в пол.

– Я не знаю, кто его родители. Он просто очередной сирота, выращенный в монастыре.

Их история для меня была как фреска с выцветшими фрагментами.

– Монастырь… Ты о том, где были мы?

Мара кивнула.

– А что произошло с другими сестрами и сиротами?

– Черный фронт продал большинство из них рубадийским работорговцам.

– А вас троих почему не продали?

– Принцип произвел на них впечатление своей меткостью, и его оставили. – Мара отвернулась. – А я… Я спала с их командиром, и он оставил меня при себе. И конечно, я настояла на том, чтобы Ану тоже не продали.

– Понятно. Отец Аны – Васко, верно?

– Думаешь, я переспала с половиной мужчин Крестеса? Конечно, он ее отец. Но только по крови. Ему будет плевать, если она вдруг упадет в водопад на краю земли.

Странно слышать такое.

– Он к ней не привязан?

– Он больше привязан к своей кашанской лошади. – Мара сжала запястье. На нем до сих пор остался отпечаток проданного браслета. – Он дал мне тот браслет. И сказал, что, как только я приду в себя, меня будет ждать корабль, набитый сокровищами. А знаешь, что он подарил Ане? – Мара развела руками. – Ни словечка, ни взгляда.

Ну и свинья этот Васко. Значит, я верно его оценил.

– Что означает «как только ты придешь в себя»?

Она снова отвернулась:

– Наверное, как только я снова буду с ним.

– Так почему ты до сих пор не с ним? Почему бежишь от человека, который собирался подарить тебе целый корабль с сокровищами?

Где-то вдалеке закукарекал петух. Обычно на заре заливается целый хор, но этот петух кукарекал в одиночестве.

– Он жестокий человек, а я сыта жестокостью по горло. – Мара поежилась. – Командир Черного фронта… Когда Васко занял монастырь, в ту самую ночь, когда появился ты, он отрезал командиру Черного фронта… – Она опустила взгляд на мой пах.

– Продолжай.

– Отрезал и скормил ему у меня на глазах. – Рука Мары задрожала, и женщина схватила ее, чтобы это прекратить. – Узнав, что ко мне прикасался другой мужчина, Васко был в бешенстве. Я пятнадцать лет его не видела. С тех пор как он сделал мне ребенка, когда мне было столько же, сколько сейчас Ане, и бросил нас на произвол судьбы. Какие права у него на меня остались?

Я тяжело вздохнул:

– Право сильного.

– Возможно, ты совершил акт милосердия, убив моего мужа в Диконди. Иначе кто знает, что сделал бы с ним Васко. – Глаза Мары увлажнились. Вряд ли такая мысль сделала ее счастливее. – Похоже, на тебя это не произвело впечатления?..

Слишком много яда в ее словах.

– Не произвело впечатления?

– Все в Крестесе знают, как ты поступил с семьей сирмянского шаха. Ты так гордо бахвалился этим перед Красным Ионом. Но скормить человеку его же гениталии – это такая мелочь для великого Михея Железного.

Я закрыл глаза и услышал вопли жен и детей Мурада в саду, который я полил их кровью.

– Но ничего. – Ее голос вдруг стал нежным. Почти материнским. – Я жестока не меньше. – Она всхлипнула и закрыла глаза руками, и по ее ладоням потекли слезы. – Слова, которые я говорила дочери… За это я должна гореть в аду.

– Ты о том, что ты сказала, когда она потерялась из-за платья и напугала нас?

Мара кивнула и вытерла слезы рукавом. Я вспомнил, что она сказала Ане: «Думаешь, ты причинила мне не достаточно страданий? Чем я заслужила такую пустоголовую дочь?»

– У нее ведь такой возраст, да? – сказал я, понятия не имея, как ведут себя девочки ее возраста. Я мог лишь вспомнить собственную юность. – Для нее весь мир – это яркая игрушка. Когда-то все мы были такими.

– Ты прав. Она не виновата в том, что случилось.

В чем именно она не виновата?

И когда Мара вытерла новые слезы, меня внезапно осенило. Ей было не только больно, но и стыдно. Она сказала это дочери не чтобы отругать, а чтобы ранить.

– Когда позавчера ты рассказывала мне про мужа, кое-что меня удивило. Диконди ведь не на пути от Нисибы в Киос. – Во рту у меня внезапно пересохло. – Почему твой муж оказался там в день захвата города?

– Ей понравились цветы, которые там растут. Она увидела их в какой-то книге. Желтые тюльпаны. Мой муж хотел привезти ей цветы.

Так, значит, из-за меня убили хорошего человека. Того, кто так сильно любил дочь другого мужчины. В мире должно быть больше таких, как он, и меньше таких, как я.

Наверное, Ана винит себя. А Мара винит Ану. Пятнадцатилетняя девочка не должна носить такое бремя вины, своей и чужой.

– Мара… Если хочешь, вини в этом меня. Но девочка… – Слова застряли у меня в горле, и я покачал головой. – Купи ей то платье.

Мара засмеялась. Так нежно, словно ласкала струны арфы.

– Куплю. Может, и Принцип тоже что-то захочет. Они должны получать удовольствие от мира, пока он для них лишь яркая игрушка, прежде чем горе смоет краски. – Она снова стала серьезной. – Скажи, что ты знаешь о его родителях?

Я вспомнил Кеву, наставившего на меня аркебузу, чтобы застрелить в Лабиринте.

– Его отец – янычар, верный шаху Сирма.

– Откуда ты знаешь?

– Слишком долгая история. Но я знаю. Знаю.

Мара кивнула, как будто поверила.

– А его мать?

Как описать Ашери? Как изобразить ее в лучшем виде?

Я не мог подобрать слова. Просто смотрел на Мару, проглотив