Татьяна Михайлова - Сколково. Хронотуризм – 2

Статс-дама Вохрякова, по ее словам, оказавшаяся невольной свидетельницей этого действа, рассказа нашему корреспонденту, что, сидя на льду в ожидании расстрела, адмирал пел романс „Гори, гори, моя звезда“. Отставной унтер-офицер Колодкин сообщил, что Александр Васильевич сам командовал своим расстрелом, так как из присутствующих он был старшим по званию. Есть и еще несколько версий, одна другой неправдоподобней, но все свидетели сходятся в одном – после расстрела тела были сброшены в прорубь». Да, там еще памятник на берегу поставили недавно. По телику сюжет был. Господи, хорошо, дед не дожил, а то б его святой Кондратий прихватил от такого.

К Андрею подскочил официант, бледный молодой человек с набриолиненными волосами, пустым взглядом безжизненных глаз в обрамлении черных кругов. Склонился услужливо, подождал пока «его высокоблагородие» отложит газету.

–　Чего изволите кушать?

–　А принеси-ка мне, братец,　– ответил Андрей, неосознанно копируя барско-, даже не барско-, холопско-высокомерную манеру режиссера Михалкова,　– жаркого из медведя.

–　А что желаете из напитков?　– записал он заказ в маленький блокнотик.

–　М-м-м… Двести анисовой.

–　Сию секунду,　– ответил молодой человек и незаметно растворился в клубах табачного дыма.

Андрей расстегнул ворот гимнастерки и вытянул ноги, изображая равнодушие, как тогда, на переговорах с арабскими шейхами. Имиджмейкеры две недели учили его вести себя раскованно и с ленцой, несмотря на то что внутри все кипит и рвется наружу. Тогда сделку все равно просрали, а сейчас вот пригодилось.

Через зал прошел невысокий сутулый человек с огромными, висящими почти до колен руками. Офицеры встретили его появление аплодисментами. Нетвердой походкой он приблизился к роялю, стоящему в углу сцены, сел, откинув фалды, открыл крышку и пробежался пальцами по клавишам. Негромкие переливы потонули в буре оваций и свисте. Андрея передернуло, но, похоже, никто не считал неприличным выражать свои эмоции так.

Музыкант заиграл громче. Королевский инструмент заглушил крики. Музыка с намеком на классику перешла во что-то более ритмичное, фокстрот или польку. Из-за кулисы появился человек в красной рубахе навыпуск, с копной черных волос и с маленькой гитарой в руках. Покивав головой в такт музыке, он дернул струны, вплетая в почти академическое исполнение кабацкие мотивы. Но выступление его длилось недолго: потешив публику переборами, он незаметно исчез в кулисах.

Пианист ускорил темп игры, музыка стала бодрее, ритмичнее. Череда девиц в пышных юбках, корсетах и с донельзя разрисованными угольком и свеклой лицами вылетела на сцену, дурея от собственного визга. Построились в шеренгу а-ля «Лебединое озеро» и стали танцевать канкан, высоко выбрасывая ноги. Роста и комплекции они были разной, сплясаны не очень. Несмотря на улыбки до ушей, большей частью нарисованные свекольным соком, никакой особой радости на их лицах заметно не было.

Официант принес анисовую в запотевшем графинчике и блюдечко с солониной, видать, на закуску. Поймав взгляд, налил в стопочку тягучей белой жидкости. Пообещал скорое жаркое и растворился в прокуренном воздухе. Андрей решил, что самое время поискать Катю. Но сначала – выпить с мороза. Очень уж располагала окружающая обстановка.

Он принял пятьдесят грамм и поразился, как приятно и хорошо пьется местная водка. Наверное, на чистой байкальской воде, да сделанная правильно, не то что разведенный ректифицированный спирт его времени. Зажевал волокнистым мясом и с наслаждением почувствовал разливающееся по телу приятное тепло. Поднялся, одернув гимнастерку, и направился в сторону раскидистых туй в больших глиняных горшках, за которыми, похоже, располагались нужные ему двери.

Выйдя на середину зала, он оказался словно под перекрестным огнем. Офицеры из-за разных столов смотрели тяжело, будто сквозь прорезь прицела. Некоторые более-менее нейтрально, некоторые оценивающе, а некоторые, в основном иностранцы, как на врага. Ежась под их взглядами, он свернул в узкий проход. Теперь напускаем на себя нетрезвый вид и дышим на всех анисовой. Напускаем и дышим.

Туалеты налево, делаем вид, что не заметили. За распашную дверь, через которую ходят официанты. По узкому коридорчику. Слева дверь?

Это потом. В маленькое окошко для выдачи заказов, откуда доносится тяжелый дух пережаренного масла.

–　Эй, братцы, где у вас тут отлить можно?　– спросил Андрей, засовываясь головой внутрь.

–　Так, ваше благородие, назад и направо, там на двери написано,　– ответил один повар, дородный мужчина с распаренным красным лицом.

–　А… Спасибо, братцы.　– Андрей выпрямился, развернулся на каблуках. Пошатнулся для убедительности и, сделав вид, что пьяного офицера занесло на вираже, ввалился в маленькую дверь. Там был посудомоечный цех. Хрупкая девушка шарахнулась от жестяного бака, загрохотала по полу выроненная тарелка.

–　Катя?

–　Н-нет, Варя,　– блеснули в темноте испуганные глаза.

–　Извини, случайно занесло.　– Андрей вывалился обратно в коридор. Поправил портупею, кобуру, расстегнул зачем-то клапан, проверяя, легко ли выходит револьвер.

В этот момент из зала через раздвижные двери влетел в коридор «его» официант. Вздрогнул, уставившись на ребристую рукоять нагана в открытой кобуре, вытянулся во фрунт. Лицо его побелело, нижняя губа затряслась.

–　Не извольте беспокоиться, ваше благородие,　– если б не боялся поднять руку, наверное, отдал бы честь.　– Сейчас все принесу.

–　Вольно,　– улыбнулся Андрей его страхам. Застегнул клапан и вышел мимо трепещущего официанта в грохочущий музыкой зал. Свернул к туалетам. Распахнул дверь мужского, заглянул.

Один офицер, черноголовый, похожий на цыгана, склонился над раковиной. Хотел то ли испить воды из-под крана, то ли проблеваться. Другой через свернутую ассигнацию нюхал насыпанный на стеклянной полочке зеркальца кокаин. Еще несколько офицеров каких-то невнятных частей, возможно казачьих, смотрели на него с завистью. Все кабинки были заняты, но не все использовались по назначению. Падение нравов, падение нравов… «Наших бы моралистов сюда, посмотрели бы, как сто лет назад цвет русского офицерства себя вел»,　– думал, он подходя к одной из раковин.

Пустил воду и замер, глядя на себя в зеркало. Отлично пригнанная форма, золотые погоны, коричневые ремни портупеи, черные усики над верхней губой и что-то такое во взгляде. Уверенное. Спокойное. Совсем не похожее на крысиные повадки управленца из века двадцать первого.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, плеснул в лицо холодной воды. Фыркнул, промокнул лицо полотенцем и направился обратно к своему столику под такими же оценивающими взглядами. Уселся. Налил еще, хотел выпить, но передумал.

Катя, Катя, где ж она может быть? А вдруг он что-то недопонял в прошлый раз? Или тут все-таки есть еще один ресторан? Или она оказалась не так уж безоговорочно предана делу революции, чтоб рассказывать о себе правду первому встречному, пусть и с ленинским мандатом? Или он что-то пропустил? Недосмотрел?

Официант принес жаркое. Куски темного мяса на огромной тарелке, слегка обложенные картофелем и посыпанные относительно свежим луком и кориандром. Рядом официант услужливо поставил стакан с брусничным компотом. Пахло все довольно аппетитно, но есть уже не хотелось. В голове бродили совсем другие мысли.

Так, еще раз. Если Катя все-таки здесь, где она может быть? На кухне не видно. Посудомойка тоже не она. Среди официантов женщин нет. Что остается? Неужели? Он внимательней пригляделся к танцовщицам на сцене, пытаясь распознать черты лиц под толстым слоем косметики. Колыхающиеся чепцы и букли, явно накладные.

Неужели одна из них? Почему б и нет, по этим, вернее, тем временам любая работа была за радость. Блин, какие ж они одинаковые все да как ярко накрашены… Так что, вторая справа? Может, четвертая? Или третья слева?

Неприятно, но, наверное, по тем временам канкан – то же самое, что у нас стриптизерши вокруг шеста. Но тут, похоже, другой работы и нет. Блин, какие ж они одинаковые все, да как ярко накрашены…

В этот момент музыка смолкла, девицы, выстроившись гуськом, убежали со сцены под небурные и непродолжительные аплодисменты. Сцена погрузилась в полумрак. Пианист встал, поклонился залу и исчез в кулисах. Зато вернулся гитарист, придвинул себе табурет, уселся и стал выводить перебором небыструю задумчивую мелодию, от которой в груди становилось тревожно, а на глаза наворачивались слезы.

Андрей оглядел зал и понял: если хочешь что-то узнать, нужно ломиться в гримерку. Поискал глазами проход за сцену, не нашел. Через улицу, что ль, попробовать? Он посмотрел на офицеров – они по-прежнему беззастенчиво его разглядывали. Пожалуй, не стоит давать лишнего повода. И так слишком суетно он себя ведет, а народ тут нервный и поголовно вооруженный. Сделать вид, что снова в туалет? Кокаин нюхать? Тут, похоже, это не только не запрещено, но и вроде как хорошим тоном считается.