Когда солнце взойдет на западе - Анна Кей

– Аямэ. Не называйте меня по имени семьи, – в конце концов произнесла она, прокашлявшись.

– Как пожелаете, – спокойно согласился Такуми, и Аямэ рассеянно кивнула.

Именно она раньше с недоверием относилась к каждому ёкаю, ожидая от них подлости, но никогда не предполагала, что к ней будут относиться ровно так же. Порывистое желание сказать, что ей подобное коварство не свойственно, она задушила в зародыше – никто не поверит в это. Как не поверила бы и Аямэ, скажи ей подобное любой ёкай.

С другой стороны, она спокойно спала под присмотром Цубасы, а ведь он тоже ёкай. Возможно, повлияло то, что она обязана ему жизнью. Возможно, потому, что он ей не раз помогал и спасал. Так стоило ли удивляться, что к Цубасе она испытывала нечто вроде доверия?

Отмахнувшись от размышлений о нем и игнорируя Такуми, Аямэ вновь сосредоточилась на ката. Раз за разом повторяя одни и те же движения, успокаивая разум и ки, что бурлящим потоком носилась по телу, Аямэ приходила в себя, становясь оммёдзи, которая обязана этим вечером разобраться с ёкаем, убивавшим людей.

За ката пришло время медитации. Она не слишком любила неподвижно сидеть на одном месте, но пополнить внутреннюю энергию, столь необходимую в бою, следовало. К тому же заняться все равно было нечем. Аямэ даже еще раз выпила маття с Такуми, соблюдая все чайные традиции, но и это не помогло избавиться от тоски, что окружала эту деревню. Боги, неужели здесь действительно нечем заняться, кроме как болтать с дзинко, пусть он и вполне приятный собеседник?

Местность не отличалась изысканностью или живописностью. Люди выглядели уставшими и замкнутыми, и, если бы не нужда в помощи, они бы никогда не приняли Аямэ, избегая девицу с пугающими глазами. Еще оставались ёкай, вежливо улыбающийся, но весьма молчаливый, если дело не касалось чая или Аямэ первой не начинала разговор; домашние духи, которые пялились на нее как на какую-то диковинку; и собственные сикигами, не отходящие от хозяйки ни на шаг.

Как только солнце начало опускаться, Аямэ взяла танто, забросила за плечи лук и в сопровождении волка направилась к въезду в деревню.

Деревню окружила тишина. Местные скрылись в своих домах, и за задвинутыми сёдзи не виднелось ни одного любопытного носа, как это часто бывало. Привычно шумел лес, трещали птицы, лаяли собаки, но в целом ничего необычного не происходило. Ожидание утомляло даже больше, чем тоска. В какой-то момент Аямэ показалось, что она вот-вот уснет, но внезапно встрепенувшийся волк разогнал непрошеный сон.

Тяжело опираясь на бамбуковую жердь, по дороге медленно ковылял монах. Сгорбленный, низкий, в запыленной дорожной одежде, он едва переставлял ноги, часто останавливался, чтобы отдышаться, а после снова упрямо шагал вперед. Аямэ сосредоточилась, отправляя тонкую полосу ки вперед в надежде понять, человек перед ней или ёкай, но энергия вернулась назад, будто не могла определить, кто идет. Волк беспокойно ходил из стороны в сторону, словно и он не знал, кто к ним приближается.

«Буддист», – мелькнуло в голове. Эти монахи не излучали ту энергию, к которой привыкла Аямэ. Да и лысая голова, блестящая в лучах закатного солнца, наталкивала на подобные выводы. Ну или старик просто потерял все волосы в силу возраста, этого тоже не стоило исключать.

Аямэ не стала подходить сама, терпеливо дождалась, когда монах подойдет поближе, и лишь тогда заговорила:

– Да осветит Аматэрасу-сама ваш день, почтенный, – поклонилась Аямэ, не отрывая взгляд от старика. – Куда направляетесь?

Монах дернулся от неожиданности, схватился двумя руками за жердь и медленно разогнулся, из-под густых бровей глядя на Аямэ, которая рассматривала его с ног до головы. Глаза ее задержались на тонком, потрепанном и явно пустом дорожном мешке, заброшенном на спину. Она сама не понимала, чем ее так привлекла эта деталь, но игнорировать собственное чутье не собиралась.

– Следую в столицу, дитя. – Старик не поклонился, только низко опустил голову, на что Аямэ кивнула, все еще не отводя взгляд от поклажи.

«Почему мешок пуст настолько, что похож на прилипшую к спине тряпку, если это единственная дорога, ведущая от соседней деревни? Не может быть, что ему не дали с собой даже пары высушенных фруктов. И почему он жив, если кто-то нападает на людей?»

Аямэ еще раз внимательно осмотрела старика, слегка нахмурившись, и их взгляды встретились. Черные, как самая глубокая ночь, глаза монаха источали такой холод, что хотелось скрыться от них подальше. Рот старика искривился в ужасной улыбке, и за мгновение, что быстрее взмаха ресниц, монах вырос до невозможных размеров. Худое и слабое тело обратилось в огромное, покрытое жесткой на вид шерстью туловище. Шея вытянулась настолько далеко, что поначалу Аямэ предположила, что перед ней рокурокуби[68], но голова с полным ртом клыков и капающей слюной избавила ее от этой мысли.

Ёкай обратился так быстро, что от неожиданности Аямэ отшатнулась, едва не завалившись на спину, и монах поспешил этим воспользоваться. Голова по-змеиному стремительно ринулась, метя в шею, но сикигами бросился вперед, преграждая демону путь, готовый вцепиться в глотку врага.

Аямэ отскочила в сторону, уходя от длинных и теперь уже когтистых рук ёкая, и едва не налетела на копье, которым оказался бамбуковый шест. Она выругалась, не сдерживаясь в выражениях, призвала тигра и ястреба и сразу обнажила танто, отражая удар ринувшегося на нее ёкая.

Прежде Аямэ только слышала о микоси-нюдо[69], но никогда не встречала их лично, а потому и не могла подумать, что именно он окажется разыскиваемым ёкаем. Безобидный на вид старик мог спокойно пройти мимо деревни, не вызвав подозрений, так еще и не прося ни у кого еды. Зачем она ему, если встреченные люди уже стали отличной пищей? Потому и походный мешок, за который Аямэ зацепилась взглядом, был пуст, а на спине висел только ради вида.

В истинной форме микоси-нюдо обладал незаурядной силой и ловкостью. Он проворно уходил от атак сикигами и наносил собственные удары, большинство из которых направлял на Аямэ.

– Да чтоб тебе вечность томиться в Ёми! – взбешенно рявкнула Аямэ.

– Я сбежал оттуда не за тем, чтобы вновь вернуться, – ухмыляясь, ответил микоси-нюдо, отбиваясь от выпада ястреба. Сикигами заклекотал, увеличился, подпитанный ки хозяйки, и с еще большим рвением набросился на ёкая.

Волк и тигр тоже стали больше и теперь могли преграждать путь к Аямэ, но микоси-нюдо все равно обходил их, чем немало раздражал сикигами, которые рычали все ниже и глуше, выдавая свою ярость.

Что ж, хотя бы становилось ясно, почему ёкай оказался настолько сильным. Обычные ёкаи не могли похвастаться подобной проворностью и талантами, но если все свое существование микоси-нюдо провел в Ёми, то было очевидно, отчего в его теле столько мощи.

Аямэ чувствовала себя зайцем, за которым следовала лиса, уверенная, что добыча обязательно окажется у нее в желудке. Ощущения не нравились совершенно, но Аямэ никак не могла от них избавиться и потому злилась еще больше – теперь уже не только на микоси-нюдо, но и на себя.

«Где этот проклятый Цубаса, когда он действительно нужен со своими крыльями?»

Мысль оказалась настолько неожиданной, что Аямэ оступилась и тут же поплатилась за свою неосторожность. Микоси-нюдо рванул вперед и вцепился клыкастым ртом в ногу Аямэ.

Она закричала, когда челюсти сжались сильнее, а мгновение спустя выгрызли часть бедра, так что сквозь разорванные хакама виднелась голая плоть, а ногу быстро заливало густой темной кровью. Аямэ пошатнулась, с трудом удерживая равновесие и понимая, что с такой раной не сможет быстро завершить бой. Если сможет вообще.

Страх был не самой приятной эмоцией. Аямэ редко его испытывала, чаще чувствуя гнев и раздражение. Но сейчас именно он – ненадолго, на пару мгновений – завладел всем ее сознанием, вытесняя холодный рассудок. Липкое чувство беспомощности и отчаяния, столь сильное, что взмокли ладони, выбило из-под ног почву, пока разум лихорадочно и безуспешно пытался найти выход из положения.

Она действительно нуждалась в помощи Цубасы!

Мысль разозлила настолько, что глаза затянуло красной пеленой. Он лишь несколько раз помог ей, так почему она столь отчаянно сейчас нуждалась в нем? Почему ждала его?

Песчаная змея появилась