Фантастика 2025-22 - Виталий Хонихоев

– Я… Что за глупый вопрос? Тебе известно, кто я и к чему стремился!

– Ах, почему с тобой всегда так тяжело? – вздохнул «Кента» и подошел ближе. Кроме холодного чужого взгляда и этой неприятной улыбки, все остальное в нем не изменилось с тех пор, как он сбежал из хижины в лесу Светлячков. Да и что могло измениться за столь короткий промежуток времени?

И сам себе ответил – почти все.

– Я спрашивал, если мы снова встретимся, кем ты меня назовешь? – тихо произнес «Кента». – Ты готов дать ответ, Хизаши-кун?

Вопрос застал Хизаши врасплох. Он и думать забыл о тех словах, и дурное предчувствие шершавой змеей закопошилось в желудке.

– Мне незачем как-то тебя называть. Верни Кенту, и…

– Кента, Кента, Кента… – Он сузил глаза, и в его взгляде появился отголосок ненависти. – Твои друзья представляли себе, что их может ждать из-за преданности этому человеку?

– Что с ними?

– Они готовы отдать жизни за него, а?

– Что с ними? Отвечай!

Хизаши попытался схватить «Кенту» за грудки, но тот ловко уклонился и рассмеялся.

– Тебя не это должно заботить, Хизаши-кун. Так кем ты назовешь меня? Кто я? Скажи, ты помнишь, кто я?

Он повторял один и тот же вопрос на разные лады, и в голове зародилась тупая боль, похожая на удары в барабаны тайко. Бум, бум, бум… Губы «Кенты» шевелились, он говорил, говорил, говорил …

– Хватит, – взмолился Хизаши. – Ты же там… Ты там, я чувствую тебя.

Ладонь «Кенты» легла напротив сердца, и Хизаши затаил дыхание, но больше не было никаких проклятий и заклинаний. «Кента» запрокинул голову, чтобы, стоя так близко, посмотреть ему прямо в глаза.

– Он тоже тебя чувствует. Чувствовал все время и… Демоны Ёми, как же меня это злит!

На дне зеленых глаз вспыхнуло пламя, заволокло теплую радужку, превращая в две страшные бездны. Хизаши пропал в них мгновенно, и где-то в гаснущем сознании звучал голос:

«Я не стану тебя убивать, ведь нас так много связывает, Хизаши-кун».

Что? Что связывает?..

* * *

Было темно, жарко и очень страшно.

Хизаши редко боялся просто так, не видя прямой опасности, однако сейчас именно то, что он ничего не видел и ничего не ощущал, и было главной опасностью. Его тело будто парило в воздухе. Темнота была снаружи – и темнота была внутри. Беспросветная, непроглядная, совершенная.

Хизаши снова закрыл глаза и погрузился в ее успокаивающие глубины.

Ему виделась комнатка без окон и горящая на столе свеча. Все его внимание было сосредоточено на дрожащем рыжем огоньке, и негромкий голос, такой родной и в то же время незнакомый, рассказывал удивительные истории о чудесах и героях, о том, что случилось давным-давно и о чем помнили только деды их дедов. Хизаши нравилось слушать то, что говорил ему этот тихий голос, голова постепенно тяжелела, мысли становились вязкими и неторопливыми, и на грани сна Хизаши представлял себя древним героем с божественным мечом в одной руке и офуда в другой. Он бы боролся со злом и спасал людей, пересекал моря и леса, а потом возвращался бы сюда, домой, и уже сам рассказывал удивительные истории.

– А демоны правда такие злые? – спрашивает он сонно. Ласковое прикосновение к волосам ощущается как что-то привычное. – Ты видел хоть одного?

– Демоны жестоки, Ясу-чан.

– Знаю, ты говорил. Быть жестоким и быть злым это одно и то же?

На этот раз ответ прозвучал не сразу. Ладонь на макушке чуть взъерошила волосы, прежде чем убраться.

– Не всегда. Иногда даже хорошим людям приходится быть жестокими.

– Почему? Почему все не могут быть добрыми?

– Потому что это путь в никуда. Вырастешь – обязательно поймешь.

– Быстрее бы вырасти…

Хочется спать, но и послушать еще немного историй – тоже. Хизаши силится держать глаза открытыми, однако огонек свечи тускнеет и расплывается. Скоро станет совсем темно.

– Братик хочет, чтобы ты вырос в лучшем мире, Ясу-чан, поэтому не торопись. Побудь еще немного моим маленьким братишкой… Ясу-чан… Ясухиро …

– Но я не Ясухиро.

Свеча исчезла, как и стол, и голос, распавшийся на искаженные осколки, которые уже никак не собрать воедино. И Хизаши произнес последнюю фразу вслух, совсем забывшись, что сон, а что явь. Впрочем, разницы не было – темнота пожирала ее, как химамуси-нюдо[137] масло.

Наконец в ней появилось хоть что-то, и Хизаши изо всех сил уставился на тени, движущиеся где-то вдали. И только он увлекся этим, как за спиной раздалось:

– Доброе утро, Хизаши-кун! Мне ведь стоит по-прежнему называть тебя так?

Хизаши дернулся и тут обнаружил, что скован по рукам и ногам, а цепи тянутся от оков в разные стороны. И сразу навалилась тяжесть и боль в мышцах, а темнота рассеялась, превратившись в тревожный полумрак храмового помещения, значит, они все еще на территории святилища Инари, и никто не бьет тревогу. Два вытянутых фонаря покачивались справа и слева от Хизаши, распространяя вокруг слабый рыжеватый свет. Когда «Кента» обошел его и оказался лицом к лицу, его кожа приобрела нездоровый желтый оттенок.

– Прости, иначе я бы не смог все подготовить, – притворно извинился он и провел пальцем по своей шее. Рассеянный жест, которого он сам, наверное, не заметил, но от Хизаши он не укрылся. – Тебе неудобно? Потерпи, я просто заберу то, что принадлежит мне, это быстро. Ты не успеешь ничего почувствовать.

– У меня нет ничего твоего, – огрызнулся Хизаши. С ночи, когда бакэнэко подвешивали их с Куматани для праздничного ужина ёкаев, его тело стало немного выносливее, но ему все равно не порвать цепи, а энергия ки не отзывалась, похоже, мерзавец использовал сдерживающие талисманы или символы.

– Ты не можешь этого знать, ведь ты так и не ответил на мой вопрос.

– Ты тварь, играющая жизнями людей и ёкаев! Я не собираюсь становиться твоей марионеткой!

– Какие дерзкие речи, – усмехнулся «Кента», и на его щеках появились ямочки, как и всегда, когда он смеялся. – Но в тебе есть то, что я в тебя поместил. И пришла пора это забрать.

Он больше не улыбался, и под холодным взглядом – не человека, а демона – Хизаши охватила дрожь.

– Я тебя не знаю, – пробормотал он в отчаянии. – Я тебя не знаю. Не знаю!

– Тогда пока достаточно того, что я знаю тебя, Ясу-чан.

– Неправда!

Хизаши задергался, загремел цепями, но лишь сильнее вымотал уставшее тело. Это ловушка, из нее ему, похоже, не выбраться, но гораздо страшнее, что его собственный разум тоже превратился в ловушку, мысли метались, и