Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров
Слово «люголь» я, как и почти все советские школьники, еще лет в пять выучил. Но таких страданий, как нашему Зубову, мне не доводилось испытывать. Не удивительно, что душа поэта в конце концов не вынесла экспериментов, и пионер с первыми петухами пулей свинтил обратно в Москву из дачного гестапо… И даже высочайшая температура не помешала. Еще бы! Жить захочешь — еще не так раскорячишься!
Да и банки мне, к счастью, никогда не ставили. Я, наверное, был одним из немногих, кому так повезло. А все дело в том, что мама моя хорошо помнила, как в детстве ей этими самыми банками однажды хорошо прожгли спину, да так, что след остался на всю жизнь. Поэтому, когда нас с одноклассниками как-то потащили в бассейн на занятия после сезона простуд в Москве, у меня у одного в классе оказалась спина без характерных кружочков. Пацаны и девчонки очень удивлялись и спрашивали, как так получилось.
А вот подышать над картошкой — это обязательно! Никакие отговорки не принимались. Целебный пар, исходящий от очищенных клубней, согласно легенде, должен был вылечить все: простуду, понос, перелом и даже внематочную беременность. Причем потом картошку, над которой дышал болезный, разумеется, не выкидывали. А очень даже ели. Брезгливость — это вообще не про советских людей.
Впрочем, мне над картошкой дышать даже нравилось. Я, еще совсем мелкий, от кого-то из взрослых тогда услышал, что есть какие-то финны, которые ходят в сауны… И представлял себе всякий раз, сидя над огромной дымящейся кастрюлей под одеялом, что я — тот самый финн, сидящий в своей собственной сауне. Я тогда, естественно, еще не знал, что в сауне воздух — сухой. Просто слово нравилось — «сауна». Интересное и необычное.
— Идет солда-ат по городу, — старательно и чисто выводил Димка, склонившись над умывальником и плеская себе в лицо холодной водой. — По незнакомой улице… И от улыбок девичьих вся улица-а светла-а…
Не то что бы Димка сильно любил пряники. Да и пряник-то ему на самом деле вчера достался всего один после дележки приза на всех. Но сам факт победы над остальными доставлял Зубову большое удовольствие! Просто не так уж и часто нашему скромному поэту удавалось выделиться на фоне остальных, гораздо более бойких пацанов, вроде близнецов Тимура и Тимошки Белкиных.
А посему мой одновзводник был просто счастлив, пребывал в прекрасном настроении и с наслаждением плескался холодной водой.
Именно холодной. Горячей воды у нас в училище в семидесятых не было. Поэтому обходились «так». Но мне, признаться, ни тогда ни сейчас этот факт никаких удобств не доставлял. В баню сходить — не проблема. Да и придя домой в увольнение, можно было в душ залезть. Тогда я был молод и ни над чем не заморачивался. А сейчас… а сейчас я просто радовался своей второй юности и ничуть не переживал, что живу в казарме, а в отдельной квартире с бойлером и телеком…
К слову, несмотря на факт отсутствия горячей воды, нечистыми трубочистами у нас никто из парней не ходил. Такое просто не прокатило бы. И даже не потому, что нас жестко дрючили офицеры-воспитатели насчет чистоты. Вонючек и сами пацаны не любили. Особо ленивых и «ароматных» товарищей насилу гнали мыться перед отбоем. Все было просто, без всяких там «личных границ» и тревог за психику. Исключений не делалось ни для кого.
Я, помнится, в прошлом году сам несколько раз пинками заталкивал в умывальник Тимошку Белкина. Ничего, приучился пацан за собой следить. Даже в этом году, собираясь в училище, отцовский одеколон из дома захватил.
— Не обижайтесь, девушки, — напевал «Зубило», старательно вытирая чистую шею полотенцем. — Ведь для солдата главное… чтобы его…
— Пойдем на завтрак, солист больших и малых! — хлопнул я приятеля мокрой ладонью по спине. — А то че на голодный желудок-то петь!
Несмотря на напускную строгость (лычки вице-сержанта обязывали), я и сам готов был сегодня если не петь и танцевать, то точно прыгать от счастья до недавно побеленного в казарме потолка…
Впереди еще один замечательный день!
* * *
К вечеру, однако, мое настроение упало практически до нуля. От утреннего душевного подъема не осталось и следа. Димка Зубов пребывал все в том же прекрасном расположении духа. Примостился в уголочке с блокнотом и смирненько писал очередной сонет своей девушке Саше.
А мне вот радоваться не хотелось совсем. А уж петь — тем более. И причиной моей хандры, как и у многих подростков, была девушка.
Настя сегодня почему-то не пришла ко мне на КПП. Ни в назначенное время, ни спустя полчаса, ни через час… И такое за все время нашего знакомства (а встречались мы уже давно) случилось впервые!
— Точно никого не было? — уже в третий раз спрашивал я Влада из четвертого взвода, который сегодня дежурил на КПП. — Может, проглядел? Ну, отвлекся там? Вспомни, а? Влад! Очень надо!
— Андрюх! — устало сказал мне дежурный. — Что я, Настю твою в лицо не знаю? Зрение у меня отличное! И склероза пока нет! Не приходила твоя ненаглядная! Говорю тебе, сто пудов ее тут не было!
— А может…
— Не может! — рассердился Влад.
А потом уже спокойнее, по-дружески попросил: — Ну хоть ты не выноси мозг, а? Будь человеком! Мне сегодня Ланского за глаза хватило с его придирками. По училищу он сегодня дежурит. Уже все серое вещество мне через темечко выклевал. То этому уроду не так, это не этак…
— Ладно, Влад… Спасибо. М-да… — растерянно вздохнул я, останавливаясь в нерешительности.
Я и не знал, что думать. Уже почти год мы встречались с Настей. Все у нас было сладко да гладко. Мы никогда не ссорились, разве что по мелочам. А потом очень быстро мирились. И уж тем более никогда не расходились. А еще у Насти никогда не было этих дурацких привычек, как у многих девчонок: специально чуток опаздывать, не брать трубку, немного подинамить влюбленного парня, чтобы еще больше, так сказать, «подогреть
