Испивший тьмы - Замиль Ахтар

– О да. Твоя первая любовь мне хорошо известна. – Я указал на его книгу. – Но, кажется, ты любишь и цветы. А чтобы их растить, не нужно золото.

– У каждого свои увлечения. – Он провел пальцами по кожаной обложке. – В порт прибывает несколько кораблей со слитками. Делай все что нужно. У меня есть дела в Аланье, и я ожидаю встретить тебя там с приходом теплых летних ветров. – Банкир встал, улыбнулся и пошел к двери.

– Передай шаху Тамазу мои наилучшие пожелания.

– Они ему не понадобятся.

– Ты забыл книгу.

Я взял ее со стола. На корешке было написано «Мелодия цветов» на парамейском. Странное название.

– А ты знаешь, – сказал он, – что есть прекрасный синий цветок, любимый цветок наследного принца Кярса, растущий только на горе Азад? Когда-нибудь взбирался на нее?

– Легче взобраться на луну.

Такова уж была высота горы Азад, расположенной на заснеженном севере Кашана. Она во много раз превосходила Дамав.

– Ты не ошибаешься. Говорят, цветок растет на вершине, возле странной двери, которую никто не может открыть.

Я содрогнулся. Хватит с меня дверей.

– Принеси мне в следующий раз такой цветок.

– Боюсь, они безумно дороги. Местные называют их «высокими цветами». На своем странном языке они используют слово «араф».

Услышав, как Лаль произносит это слово, я похолодел и онемел. Человек, спускавшийся с пирамиды, сказал мне, что души Странников уходят в Араф.

– Чего только не узнаешь из книг, – ухмыльнулся Лаль. – До встречи, капитан Васко.

Только после отплытия Лаля в Диконди я понял, что он не просто вел светскую беседу. Он оставил книгу намеренно, чтобы я мог найти в ней этот кусочек. А когда я вернул книгу, он сказал, что хотел, чтобы я узнал.

Похоже, он не просто банкир.

Перед моим отъездом в Гиперион разразилась неожиданная ссора межу Хитом и Марой.

– Ты его не получишь! – кричала Мара, заслоняя собой мальчика в дверях нашей виллы.

Я был так занят, что почти не разговаривал с ними обоими с самого возвращения, хотя Хит жил рядом и каждый день навещал Ану.

– Я ничего ему не сделаю, – ответил Хит, приложив руку к груди. – Мне просто нужно немного его крови.

После казни Михея Хит выкачал из его тела всю кровь и хранил ее во льду. Я так и не понял, зачем он хотел соединить кровь Михея и мальчика – предположительно он нашел способ создать новый тип крови. Но какая теперь разница, если Ион мертв? У нас не было кровавого колдуна, чтобы использовать кровь любого типа – по крайней мере до пробуждения Аны.

– Что за шум? – Алия спустилась по лестнице и подошла к двери. Увидев Мару, она отвела взгляд. – Я дремала.

Мне пришлось потрудиться, чтобы эти две женщины поладили. Хотя они никогда не ссорились, Алия оставалась холодной и отстраненной. Мара относилась к ней равнодушно, слишком сосредоточившись на Ане и мальчишке-наемнике, которого звали Принцип.

– Этот человек… этот безумный, извращенный человек хочет забрать моего сына и колоть его иглами, инструментами и еще Архангел ведает чем. – Мара подняла кулак. – Я умру тысячей и двенадцатью смертями, прежде чем позволю это.

В ней хватало материнской свирепости. Это возбуждало меня и вызывало желание завести с ней еще детей.

– Хит. – Я положил руку ему на плечо и легонько потряс. – Сейчас не время.

– Но, капитан…

– Мара дорожит мальчиком, а значит, я тоже дорожу им.

– Сколько раз повторять? – Хит раздраженно сжал кулаки. – Я ничего ему не сделаю.

– Я знаю. Но мальчику будет неприятно, и Маре будет неприятно, а нам всем хватило неприятностей на несколько лун вперед.

Я взглянул на Алию. Она пожала плечами и пошла обратно по лестнице.

Хит удрученно вздохнул:

– Как скажешь, капитан.

Перед отъездом я зашел в комнату Аны. Она спала на кровати, ее щеки были мягкие и бледные. Она была так же прекрасна, как в тот день, когда явилась в этот мир. После того как церковь узнала, что я согрешил с Марой, меня заставили сделать выбор, ребенок или ряса. Я тонул в стыде за содеянное и страшился адского пламени, поэтому выбрал рясу, надеясь добрыми делами во имя этосианской церкви уравновесить чашу весов и заслужить свой домик в раю.

Но в тот день, когда родилась Ана, я ускользнул из монастыря и отправился в город. Я услышал крики Мары с другого конца улицы. Я смотрел в окно, как Ана выходит из нее – ярчайший свет в этом мире. И в тот день я решил, что если когда-нибудь снова увижу свою дочь, то буду любить ее.

– Когда ты проснешься, я буду рядом.

Я поцеловал дочь в щеку и открыл окно, чтобы впустить свежий воздух и солнечный свет. Увидев на ветке фигового дерева в саду черного дронго с красными глазами, наблюдавшего за Аной, я остановился как вкопанный. Птица взмахнула крыльями и взмыла в небо.

С попутным и теплым ветром в Зеленом море мы отправились к Гипериону. Когда мы достигли Диконди, поднялось волнение, а затем и штормы. Мы с замиранием сердца ждали, пока сойдем на берег в западной части Лемноса, а затем проделали оставшийся заснеженный путь до Гипериона верхом.

В этот раз император Иосиас не восседал на далеком парящем троне. Мы встретились в пиршественном зале, задрапированном лучшим пурпурным шелком, с гобеленами и мозаиками, украшенными великолепными ликами Двенадцати. Я поцеловал его кольцо и мантию, приложил руку ко лбу и выказал все приемлемые для этосиан знаки почтения. И все же именно я из нас двоих обладал властью.

Деметрий и Лев побывали здесь раньше меня. Деметрий убедил своего друга в моей значимости, и они оба посеяли семена дружбы среди придворных лордов. Настала пора собирать урожай.

– Хвала Архангелу за вашу блестящую победу, – сказал император, когда мы уселись за стол и принялись за фазана, запеченного в кислом молоке.

Органист заиграл что-то торжественное.

С нами сидели патриарх Лазарь, а также казначей Густав и экзарх Лемноса Томиас.

– Как отрадно видеть этосиан, в священном союзе сражающихся ради победы над язычниками, распространяющимися, словно сорняки на могиле, – заметил патриарх Лазарь. – Вот бы у нас была ваша помощь в Сирме.

Похоже, одноухий патриарх был на моей стороне. В последний визит в город я жаждал найти союзников. Теперь я в них просто утопал.

– Думая о Сирме и о том, что там оставил, я лишаюсь аппетита, – рявкнул император Иосиас, бросив вилку. – По правде говоря, мы разгромили сами себя задолго до того, как они разгромили нас. Нас погубила разобщенность. И