Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов
— Для этого я нарушил все инструкции… — сверкнул глазами Говоров.
Тишина в кабинете командарма стала густой. За промороженным окном хрустел снег под ногами часовых. Угрюмов смотрел на генерала, и в его беспощадном взгляде сквозила отнюдь не просьба, а очередное напоминание.
— Помнишь тридцать седьмой, Леня? — тихо спросил Угрюмов. — Кабинет на Лубянке, допросы о твоей службе в Комуче и у Колчака. О твоем брате, служившем у Врангеля. О «вредительстве» на курсах «Выстрел». Показания, которые у тебя выбили… Те бумаги… они могли привести тебя к расстрельной стенке. Ты знаешь… Но… они не дошли до людей наверху. Дело рассыпалось, и заседание «тройки» в отношении тебя так и не состоялось.
Говоров не дрогнул. Только пальцы, державшие карандаш, слегка побелели, когда он тихо пробормотал:
— Помню. Но такое лучше не вспоминать…
— Тогда я был следователем с доступом к твоему делу. Увидев твою фамилию, я вспомнил о тех днях, когда мы вместе бились плечом к плечу на фронтах Гражданской, когда ты уже перешел к красным… Потому я потерял материалы против тебя… Случайно уронил в печку. Официально — бумаги, не имеющие отношения к делу, были уничтожены за ненадобностью…
— И ты хочешь сказать, что это не было «случайно»? — перебил Говоров.
— Я хочу сказать, что мы с тобой, Леонид, знаем не только фасад системы, — голос Угрюмова стал жестким, как сталь. — Мы знаем и ее изнанку. Знаем, как она пожирает своих. Ты выжил и стал генералом. Я выжил и стал майором ГБ. Но долги в нашей системе — вещь конкретная. Я тогда заплатил за тебя риском для собственной карьеры и головы. Теперь прошу отплатить тем же. Содействием.
Говоров отложил карандаш, посмотрел прямо в глаза Угрюмову и сказал:
— Ты просишь не за себя, Петя. Ты просишь за этого капитана. Почему он так тебе дорог? Он что, твой родственник?
Угрюмов встал, подошел к карте, ткнул пальцем в точку высоты 87.4.
— Потому что вот здесь он меняет правила игры. Немцы воюют своим четким порядком. Мы — пытаемся давить массой. А этот капитан воюет умом. Точечными ударами по нервным узлам. Он не просто боец ОСНАЗа, беспощадный диверсант и меткий снайпер. Он… практический тактик. Он видит поле боя иначе. И он приносит результат там, где все наши лобовые атаки гробят тысячи жизней и не дают ничего. Я не знаю, откуда у него этот талант, но я чувствую, что если дать ему рычаг, он перевернет если не весь Ржевский выступ, то хотя бы тот самый его кусок, где твоя армия не смогла пробиться, застряв в этой самой «Долине смерти» перед Васильковским узлом обороны немцев. И этот талантливый боец сбережет сотни, может, тысячи наших ребят. Разве этого мало?
Говоров молчал. Он смотрел на карту, на синие отметины немецких оборонительных рубежей, на красные клинья своих бесплодных атак, упирающихся в эти рубежи и исчезающих, рассыпающихся в мерзлых полях под немецкими пулеметами трупами тысяч красноармейцев. Он думал не только о тактике. Он думал о своем прошлом. О том, как в 1918 году, выпускник Константиновского артиллерийского училища, он оказался по ту сторону фронта… Не по идейным соображениям — просто мобилизовали так на той территории, где он находился. Служил в Комуче и у Колчака честно, дрался храбро, как и полагается бойцу…
Потом перед ним встал трудный выбор, закончившийся переходом к красным. После этого долгие годы он ходил под подозрением с ярлыком «военспеца». Ему надоела вечная необходимость доказывать свою преданность системе, сложившейся в стране, ценой втрое больших усилий, чем у других… Но, он выстоял и доказал лояльность новой власти, став одним из лучших артиллеристов РККА. И ему поручили командовать армией в битве под Москвой на важном направлении…
Он понимал Угрюмова лучше, чем тот мог предположить. Оба они были людьми с «пятном» в биографии, вынужденными существовать в системе, которая в любой момент могла это пятно вспомнить и уничтожить их. Их связывала даже не старая дружба, а нечто большее, взаимное признание этой хрупкости, общее знание компромата друг на друга и правил невысказанной игры.
— Твой капитан, — наконец сказал Говоров, — получил свои резервы не по уставу. По личной моей просьбе их выделили командиры дивизий и полков, которые мне должны кое-какими услугами. Это порочная паутина, Петя. Она держится, пока ее не тронешь. Если твой «инструмент» даст сбой, если эти танки сгорят без толку, если батарея будет разбита, не успев сделать выстрелов… эта хрупкая вязь может порваться. И нас обоих ею же и задушат…
— Он не даст сбоя, — уверенно, почти фанатично, сказал Угрюмов. — Я ему этого не позволю. А ты тоже получишь результат. С моей и его помощью добьешься реальной победы над немцами не в докладе или на карте, а на самом деле. И эта победа будет для всех твоей личной заслугой, а не очередной бессмысленной мясной атакой по приказу сверху. Потому тебе мой уникальный капитан нужен сейчас не меньше, чем мне, если хочешь, чтобы впредь в Ставке вспоминали не твое прошлое, а твои боевые успехи.
В этом была страшная правда. Говоров, «бывший белый», нуждался в чистых, неоспоримых успехах больше, чем любой другой советский командир подобного ранга. А уж провал допустить он не мог ни в коем случае! Потому он осторожничал, равномерно распределяя по фронту силы и средства своей пятой армии, отдавая предпочтения позиционному противостоянию, а не собирая срочно все в кулак для прорыва, хотя и знал, в какое отчаянное положение попала соседняя по фронту 33-я армия под Вязьмой, и какая опасность нависла над 29-й армией Калининского фронта, двинувшейся ей навстречу под Ржевом. Теперь же Угрюмов предлагал ему развить успех, провести не громкую операцию, но аккуратную, точечную работу, которая, однако, могла стать козырем, если с помощью этого незнакомого талантливого капитана из ОСНАЗа удастся проредить оборону немцев у высоты 87,4…
Генерал подошел к окну, глядя на заснеженную улицу, и голос его прозвучал резко:
— Хорошо, Петя. Я разработаю операцию для прорыва. Резервы у твоей высоты будут накапливаться. А мой доверенный делегат связи от штаба армии будет координировать их развертывание и взаимодействовать с этим твоим Ловцом на передовой. Но, Петр, слушай внимательно. У нас всего один шанс. Я выгребу ради твоего замысла и твоего человека все, что смогу. Но и ты пойми, что ради одного человека, каким бы он гениальным ни был,
