Режиссер из 45 III - Сим Симович

был гул тысячи голосов, сливающихся в низкий, утробный вой.

И увидел это.

Спуск бульвара был черным от людей. Толпа текла вниз, как лава. Внизу, у площади, стояли «Студебеккеры», перегородившие проход. Толпа напирала на них. Задние давили на передних.

Крики. «Не толкайте!», «Женщине плохо!», «Назад!», «Мамочка!».

Пар поднимался над толпой — пар от дыхания и пота тысяч тел на морозе.

Владимир искал глазами точку съемки. Куда мог полезть Степан? Володя профессионал. Он не пойдет в самую гущу. Он будет искать возвышенность.

Фонарный столб!

Владимир увидел вспышку магния (кто-то фотографировал) и заметил фигуру, облепившую столб на краю площади, прямо над морем голов. Человек держал камеру, но его ноги скользили. Толпа раскачивала столб.

— Степа!

Владимир рванул туда. Он шел по людям. Буквально. Расталкивал, бил локтями, наступал на ноги.

— Назад! Стоять! — орал он, вклиниваясь в людское месиво.

Леманский добрался до столба в тот момент, когда Степан, потеряв опору, начал сползать вниз, прямо под ноги обезумевшей многоножке. Камеру он прижимал к груди, как ребенка.

Владимир схватил его за воротник пальто. Рванул вверх с такой силой, что затрещала ткань.

— Держись, идиот!

Затащил Степана на высокий бордюр, за тумбу афиши, где было чуть свободнее — «мертвая зона» потока.

Степан был белый как мел. Шапка потеряна, на щеке ссадина. Камера цела.

— Володя… — его губы тряслись. — Там… там ад. Я видел… Девушку… Её просто… об борт грузовика… Хрустнуло…

— Я тебе говорил! — Владимир встряхнул его. — Я тебе говорил! В машину! Быстро!

Выбраться было сложнее. Они шли, сцепившись локтями, тараня толпу. Владимир использовал свой авторитет, мат и физическую силу.

Когда они добрались до «ЗИМа», Степана трясло крупной дрожью.

Они сели в салон. Владимир заблокировал двери. Тишина внутри машины показалась оглушительной после рева улицы.

Степан уронил голову на руки.

— Я снял… — прошептал он. — Я снял, как они умирают. Зачем, Володя? Зачем они туда идут?

— Потому что они сироты, Степа. У них отца отняли. А сироты не знают, куда бежать.

Владимир закурил, руки у него тоже дрожали.

— Пообещай мне, — сказал он, выпуская дым. — Что эту пленку ты никому не отдашь. Спрячь. Сожги. Но не отдавай редактору. Это не хроника. Это улика.

— Обещаю.

Они сидели в машине, пока поток людей обтекал их черный стальной остров. За окнами шла история, перемалывая кости, а внутри было тепло и пахло кожей.

* * *

Лето 1953 года принесло в Москву не только тополиный пух, но и танки. Настоящие, боевые «Т-34» Кантемировской дивизии, которые встали на мостах и перекрестках.

Москва шепталась. «Берию арестовали». «Берия — английский шпион». «Берия хотел захватить власть».

Алина боялась подходить к окнам. Танки на улицах мирного города — это был нонсенс, сбой программы.

Но Владимир был спокоен. Он знал: это финал драмы. Хрущев и Маленков съели самого опасного хищника.

Через неделю после ареста Берии в квартиру на Покровке позвонили.

Владимир открыл дверь.

На пороге стоял подполковник Зарецкий.

Он изменился. Исчез лоск, исчезла та барская вальяжность, с которой он разговаривал раньше. Он был в гражданском мятом пиджаке, небритый, с бегающими глазами.

— Можно? — спросил он не командно, а почти просительно.

— Заходите.

Владимир провел его на кухню. Алина и дети были на даче, дома было пусто.

Зарецкий сел, достал пачку «Казбека», но закурить не решился. Покрутил папиросу в пальцах.

— Ну что, Леманский… Твоя взяла.

— О чем вы?

— Лаврентия Павловича взяли. Теперь чистка пойдет. Всех, кто с ним работал, кто его поручения выполнял… всех под нож. Или на пенсию, если повезет.

Зарецкий наконец чиркнул спичкой.

— Я документы жгу второй день. Сейф пустой.

Он посмотрел на Владимира тяжелым взглядом.

— Папку на твою немку я тоже сжег. Лично. Пепел в унитаз смыл.

Владимир замер. Это было то, чего он ждал три года.

— Почему?

— Потому что она — ниточка. К Берии. Он же ей восхищался, помнишь? «Такие кадры нужны». Если сейчас начнут копать мои дела, найдут, как я её легализовал по приказу Берии… Мне вышка. А так — нет папки, нет немки. Есть гражданка Кривошеева, чистая как слеза. И я чист.

Зарецкий криво усмехнулся.

— Так что радуйся. Ты свободен. Больше никто тебя за горло не держит. Я ухожу в отставку. На дачу, помидоры выращивать. Если дадут.

Леманский встал, погасил папиросу в пепельнице.

— Хорошее кино ты снимаешь, Леманский. Правильное. Но жизнь — она жестче. Прощай.

Владимир закрыл за ним дверь. Щелкнул замком.

Прислонился спиной к двери и сполз на пол.

Свобода.

Настоящая. Не купленная, не временная. Поводок исчез. Берия повержен, Зарецкий сломлен, Сталин в мавзолее.

Хильда в безопасности. Степан в безопасности. Алина…

Володя закрыл глаза и впервые за много лет рассмеялся. Легко, свободно.

* * *

Новый, 1954 год встречали шумно.

Квартира на Покровке сияла огнями. В углу стояла огромная елка, пахнущая хвоей и морозом, увешанная старинными игрушками и новыми, стеклянными шарами. Телевизор (уже без линзы, новый, «Темп») показывал «Голубой огонек».

Стол ломился. Оливье (теперь с колбасой, а не с рябчиками, как в буржуазных рецептах), мандарины, заливное, шампанское.

Собрались все. Степан в новом костюме, Хильда в блестящем платье (шила сама, по выкройкам из «Бурды», которую Степан достал у дипломатов). Ваня и Юра, уже большие, бегали вокруг елки. Юре было пять, Ване девять.

— Тихо! Куранты! — скомандовал Степан.

Они встали с бокалами.

*Бум.*

— С Новым годом!

*Бум.*

— С новым счастьем!

Звон бокалов, смех, бенгальские огни.

Позже, когда дети убежали смотреть салют в окно детской, а Степан и Хильда танцевали под патефон, Владимир и Алина вышли на балкон.

Мороз был мягким, сказочным. Снег падал крупными хлопьями, кружась в свете фонарей.

Алина держала бокал с шампанским. Она была прекрасна в своем синем платье, с новой прической (мода менялась, уходили строгие пучки, приходили локоны).

— Хороший год был, — сказала она.