Эльфийский бык 2 - Карина Демина

нашла новое воплощение, едва не прорвав завесу мира. Барьер был ещё слаб, а тьмы… тьмы оставалось много… тогда на пути её и встала дюжина храбрых.

А ещё юных и отчаянных.

Тех, о ком стыдливо умалчивают семейные легенды. И разве что в сухих строках списков, посвященных судебным тяжбам, эти имена и сохранились.

— Тогда мой прадед, оскорбленный неуважением, которое, как ему казалось, проявили люди, не откликнулся на зов.

И двенадцать родов осиротели.

Впрочем…

…Неонис Светлоликая была изгнана из рода за деяния…

…Танлил Папоротник был изгнан…

…Мальбрик…

Был изгнан.

Один год.

И не дюжина их вовсе. Тринадцать. Но дюжина звучит интересней. Всё ж и Первородные порой склонны к упрощению.

А свитки сохранились. Надо же, когда-то его удивило, что их так много за один-то период. Но удивления оказалось недостаточно, чтобы Калегорм начал поиски. Или хотя бы обратился с вопросами.

Город суетился, там, внизу.

Огни витрин.

И фонари.

Дороги, словно нити, на которые кто-то нанизал бусины машин. Привычная картина. И всё же что-то изменилось…

— Они остались там, верно? — Калегорм положил руки на стекло, а затем, повинуясь престранному порыву, прижался к нему и лицом, дохнул, глядя, как по прозрачной стене расползается пятно его дыхания. Свидетельство того, что он ещё жив.

Почему-то.

— Остались. Все, кто ушёл. Они отдали свою силу, жизнь и кровь, чтобы не просто закрыть врата… Балеагр был известен, как величайший Создатель…

Артефактор.

Люди называют таких артефакторами.

— Он как-то сумел связать тьму и свет воедино, ибо и то, и другое — часть мира… знаю, что он обратился к Подгорным духам, и к иным… и многие откликнулись.

— Не Предвечный лес?

— Нет… мой прапрадед счёл, что Предвечный лес заплатил высокую цену. И напомнил слова отречения. Тогда и сын его сказал, что отныне в тех землях детям Предвечного леса не рады. И что раз уж они полагают себя выше земных дел, то и не стоит в эти дела вмешиваться. Пока их не позовут.

Владычица замолчала.

Ненадолго.

— И его слово было услышано. Миром ли. Теми, кто стоит над миром. Главное, что мой дед, и мой отец пытались попасть к… тому месту, но не смогли. Не знаю, как вышло, что мой внук сумел пересечь границу.

Вдох.

И выдох.

Между ними — удар сердца. Медленный и тягучий, будто кровь становится тяжёлой. И это тоже признак… верный признак.

Впрочем, завещание давно написано.

А родные…

С семьёй не сложилось. Возможно, правы те, кто говорит, что Калегорм уродился с искривлённой душой. Возможно, просто не судьба.

Или характер виноват.

Характер у него тоже своеобразный.

Главное, что дела его давно приведены в порядок. Да и так… он мог бы уйти и год тому, и пять, и десять. А он всё медлит. Почему?

Калегорм и сам не знал.

— Теперь он выразил намерение связать жизнь с девушкой из рода, что поставлен был хранить творение Изгнанника. И ему нужна помощь.

— Это шанс?

Не для Калегорма. Он давно свои потратил.

— Да. Для Предвечного леса. То, что случилось, случилось давно и по нашим меркам, но… иные раны долго не зарастают. Мой прадед ушёл к предкам вскоре после известия о смерти Балеагра… и его сын, младший брат, чьё сердце разрывалось от боли, приказал забыть… вычеркнуть имена и саму память о тех, кто был виновен в расколе. Как ему казалось…

И воля была исполнена.

Ни песен.

Ни саг.

Пара строк в замшелых списках, интересных лишь весьма узким специалистам. Кажется, до Калегорма те списки судебных постановлений никто и не брал в руки.

— Он был молод. Ему казалось, что воли высочайшей достаточно. Но память не подчиняется воле, даже если это воля правителя. И каждая семья оплакивала потерю… и оплакивает по сей день. Ты сам знаешь, что любое древо время от времени теряет ветви.

И раны зарастают.

Но не все.

— Я должен помочь?

— Не должен. Это… не о долгах и взысканиях, друг мой, — не удержалась Владычица. — Это скорее о том, что…

Она замялась, не зная, как выразить.

— Эти имена справедливо будет вернуть, — произнёс Калегорм, потерев грудь. — И воздать должное тем, кто заслуживает.

— И потому прошу…

— Я отправлюсь, — он принял решение и стало как-то легче… и даже отпечаток ладоней на стекле показался… смешным?

На двух распластавшихся пауков похоже. Хотя у пауков конечностей, несомненно, больше…

— Я отправлюсь и помогу твоему внуку. И этой девочке. А дальше будет видно, — Калегорм принял решение. — Но…

Просьба вполне уместна.

И не нарушает она ни писаных законов, ни обычаев. Наоборот, логично просить награду, только… почему слова даются так тяжело.

— Это платье шила моя прабабушка. Анлиль Свет печали. Для двоих своих сыновей и их избранниц. Она вплела в шёлк свои песни и пожелания счастливой жизни.

На снимке узоры были слегка размыты.

— И тот, кто разделит этот наряд с женщиной, всенепременно будет счастлив с нею… две души, как два древа, сплетутся кронами и корнями так, что ни одна буря в мире не повергнет их.

— Наряд достался твоему брату?

— Он старше. И он нашёл ту, которая пришлась по сердцу.

Не только ему. Но… надо ли произносить слова, которые ничего не изменят в настоящем, а лишь изрядно осложнят будущее.

— Приказать я не смогу, — ответила Владычица. — Но… возможно… у тебя получится договориться. И если понадобится слово моё или содействие, то я окажу его. Любое…

Что ж, этого было достаточно.

И Калегорм кивнул. Потом вспомнил, что Владычица его не видит, и произнёс:

— Я отправлюсь туда.

Утром?

Зачем ждать утра.

— Сейчас, — он принял решение. — Только составлю записку для Канцелярии.

Он мысленно составил текст. Потом поморщился. Всё же помощники, не говоря уже о секретарях, проблем со сном не имели и ныне им и наслаждались. Следовательно, печатать придётся самому. А с техникой Калегорм не слишком-то ладил.

— … полагаю будет уместно сослаться на действующие обычаи и признать сделанное заявление соответствующим намерениям юноши в частности и интересам рода в целом?

— Когда ты так говоришь, я мало что понимаю.

— Это я так, вслух…

— Тогда не буду мешать. Я надеюсь, у тебя получится.

Вернуть платье в семью? И дать надежду, пусть не самому Калегорму, но его племянникам? Что поделаешь, если в роду Ясеня то и дело рождаются