Гилберт Честертон - Золотая коллекция классического детектива (сборник)

– Ужели? – вскричал я. – Ужели я ошибаюсь? Но нет! Ведь это, это огромные черные беспокойные глаза… той, которую я потерял… моей любимой… госпожи… ГОСПОЖИ ЛИГЕЙИ.

Удивительная система

Как-то осенью 18… во время путешествия по южным провинциям Франции путь мой пролег в нескольких милях от одного Maison de Sante, или частного дома для умалишенных, о котором я много слышал от своих друзей-медиков в Париже. Раньше я никогда не бывал в подобных местах, поэтому мне подумалось, что такой случай нельзя упускать, и предложил своему спутнику (господину, с которым случайно познакомился за несколько дней до того) свернуть на часок с пути, чтобы осмотреть это заведение. Он отказался, сославшись на то, что, во-первых, спешит, а во-вторых, как любой нормальный человек, боится приближаться к сумасшедшим. Однако сказал, что, если мне так уж любопытно, не хочет, чтобы из-за него я отказывался от своих намерений, и заверил меня, что сам поедет дальше медленно, чтобы вечером или, в крайнем случае, на следующий день я мог нагнать его. Когда мы прощались, мне вдруг пришло в голову, что попасть внутрь заведения может оказаться не так-то просто, и не преминул высказать свои сомнения. Он объяснил, что, если я не знаком с главным врачом, месье Майяром, или у меня нет какого-либо рекомендательного письма, я действительно могу столкнуться с трудностями, поскольку обычно в частных сумасшедших домах придерживаются более строгих правил, чем в государственных. Правда, добавил мой спутник, он знал Майяра лично (познакомился с ним еще несколько лет назад), поэтому мог бы подъехать вместе со мной к двери и представить меня, но не более того – его отношение к самому умопомешательству не позволяло ему войти в здание.

Я поблагодарил его, и мы свернули с дороги на поросшую травой тропинку, которая спустя полчаса почти затерялась в густом лесу, опоясывающем подножие горы. Проехав по сырой и мрачной чаще две мили, мы увидели Maison de Sante. Это был весьма необычный château[44], запущенный, почти не пригодный для жилья из-за старости и отсутствия ухода. Вид его внушил мне страх, и я даже придержал лошадь, думая, не повернуть ли обратно, но вскоре устыдился своей слабости и продолжил путь.

Когда мы подъехали к двери, я заметил, что она слегка приоткрыта и стоящий за ней человек в щелку наблюдает за нами. Однако в следующий миг этот человек вышел из своего укрытия, обратился к моему спутнику по имени, горячо пожал ему руку и предложил спешиться. Это был сам месье Майяр, благообразный, внушительного вида господин старой закалки. Держался он весьма важно, с достоинством. Надо сказать, что все вместе это производило довольно сильное впечатление.

Представив меня, мой друг упомянул о моем желании осмотреть заведение и, получив заверения месье Майяра в том, что он позаботится обо мне, распрощался, и с тех пор мы не встречались.

Когда он уехал, главный врач провел меня в небольшую изящно убранную гостиную, где, помимо прочих свидетельств изысканного вкуса ее владельца, было много книг, картин, цветочных горшков и музыкальных инструментов. В камине весело играл огонь. За роялем сидела молодая, очень красивая женщина и, аккомпанируя себе, пела арию из Беллини. Заметив меня, она замолчала и любезно поздоровалась. Разговаривала она негромко и держалась скованно. К тому же мне показалось, что я заметил следы печали на ее лице, которое было очень бледным, что, впрочем, на мой вкус, ничуть не уменьшало красоты. Облачена девушка была в глубокий траур и вызвала у меня смешанное чувство уважения, любопытства и восхищения.

В Париже я слышал, что в заведении месье Майяра принято то, что обычно и не совсем точно называют «системой умиротворения». Это означает, что здесь избегали всех видов наказаний (даже к ограничению свободы здесь прибегали очень редко) и что пациентам, хоть они и находились под тайным надзором, предоставлялась почти полная свобода действий – они могли ходить по дому и по двору в обычной одежде, как нормальные, здоровые люди.

Помня об этом, разговаривая с юной леди, я держался осторожно, поскольку не был до конца уверен, что она не пациентка, – более того, беспокойный блеск ее глаз вызывал сильное подозрение в обратном. Поэтому разговор наш я ограничил самыми безобидными темами, которые, по моему убеждению, не могли вызвать раздражение или взволновать даже сумасшедшего. На все, что я говорил, она отвечала вполне здраво, собственные ее замечания были вполне разумны, однако долгое знакомство с метафизикой безумства научило меня не доверять подобным признакам вменяемости, и до конца беседы я продолжал соблюдать осторожность.

Некоторое время спустя расторопный лакей в ливрее принес большое блюдо с фруктами, вином и прочей освежающей снедью. Я занялся закусками, а леди в скором времени вышла из комнаты. Когда она удалилась, я посмотрел вопросительно на своего хозяина.

– Нет-нет! – воскликнул он. – Это моя родственница… Племянница. Она настоящая леди.

– Тысяча извинений за подозрения, – ответил я. – Но вы же понимаете… О вашем заведении и о ваших изумительных методах известно в Париже, и я подумал, что, возможно…

– Да, да… Прошу вас, не надо больше об этом. Это, скорее, я вас должен благодарить за то, что вы повели себя так осмотрительно. Сейчас нечасто встретишь столь осмотрительного молодого человека. У нас уже не раз случались неприятные contretemps[45] из-за неосторожности посетителей. Пока у нас действовала прежняя система и моим пациентам разрешалось свободно перемещаться по дому, их часто выводило из себя необдуманное поведение тех, кто приезжал, чтобы ознакомиться с работой заведения. Поэтому мне пришлось ввести строгую систему отбора, и теперь зайти сюда имеет право только тот человек, в благоразумии которого я не сомневаюсь.

– Пока у вас действовала прежняя система! – удивленно повторил я его слова. – Я правильно понимаю, вы хотите сказать, что отказались от «системы умиротворения», о которой я столько слышал?

– Вот уже несколько недель, – ответил он, – как мы решили навсегда отказаться от нее.

– В самом деле? Вы меня поражаете!

– Видите ли, сэр, – вздохнул он, – мы посчитали, что просто необходимо вернуться к прежним методам. Опасность «системы умиротворения» была слишком велика, да и действенность ее, признаться, сильно преувеличили. Уж поверьте, сэр, в этих стенах, как нигде в другом месте, ее можно было справедливо оценить. Мы здесь перепробовали все, что только изобретено человечеством для лечения недугов разума. Жаль, что вы не заглянули к нам раньше, вы бы сами все увидели. Но, насколько я могу судить, вы достаточно хорошо знакомы с приемами умиротворения…

– Не то чтобы хорошо. Все, что я слышал, доходило до меня из третьих, а то и четвертых рук.

– Что ж, в таком случае я могу в общих чертах описать вам систему. Суть ее заключается в том, что к пациентам относятся как к членам семьи. Мы не препятствовали никаким фантазиям, которые приходили в голову сумасшедшим. Напротив, мы не только мирились, но даже потворствовали им, и это действительно помогло многим из наших самых старых пациентов. На немощный разум безумца убедительнее всего действует argumentum ad absurdum[46]. Вот, к примеру, у нас были люди, которые считали себя курицами. Их лечение заключалось в следующем: мы настаивали на том, что это действительно так… Обвиняли пациента в глупости, если он вел себя не совсем так, как подобает курице, и на неделю переводили его на специальную диету – кормили только тем, что едят эти птицы. И, знаете, в таких случаях немного зерна и мелких камешков творили настоящие чудеса.

– И так вы поступали со всеми своими пациентами?

– Ни в коем случае. Мы очень верили в благотворное влияние простых и приятных занятий, таких как музыка, танцы, общие гимнастические упражнения, карты, чтение определенных книг и так далее. Мы каждого нашего пациента лечили так, как при обычном физическом заболевании, и слово «безумие» у нас никогда не звучало. Еще большее значение имело то, что каждый из сумасшедших следил за поведением остальных. Внушите безумцу, что ему доверяют, – и он ваш душой и телом. К слову, таким образом нам удалось избавиться от дорогостоящего штата санитаров.

– И вы не применяли наказаний?

– Совершенно верно.

– И никого из пациентов не сажали под ключ?

– Очень редко. Когда с кем-нибудь случался кризис или приступ бешенства, мы заключали его в тайную камеру, чтобы его расстройство не коснулось остальных, и держали его там до тех пор, пока он не успокаивался. Потом возвращали к друзьям… С буйными помешанными мы справиться не в силах. Таких мы обычно отправляли в государственные больницы.

– А теперь вы от всего этого отказались… И считаете, что это даст лучшие результаты?

– Определенно. У такой системы есть свои минусы, она даже была в некотором роде опасна. Сейчас, к счастью, она изгнана из всех Maisons de Sante Франции.