К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров
Алексей кивнул быстро, почти судорожно, вытирая лицо рукавом.
— Понял. Я понял.
И только тогда, по тому, как он это сказал, я понял, что система не ошибалась. Нет, похоже, она не описывала людей такими, какими они казались на первый взгляд.
Скорее всего, она показывала, какими люди станут, когда дойдут до своего предела. И этот ревизор передо мной, при всех своих недостатках, действительно был человеком решительным…
Глава 3
Комната, в которую нас определили на ночлег, была тесной и тёплой. Правда, не потому, что хозяева уж так щедры, просто печь тут натопили еще с вечера.
В углу стояла кровать с высокой периной, рядом — умывальник на треноге и кувшин, накрытый полотенцем, чтобы вода за ночь не набрала пыли.
От оконных рам тянуло сыростью и дымком из дворовой кухни.
Алексей Михайлович ходил взад-вперёд, словно боялся остановиться и услышать собственные мысли. Руки он держал за спиной, пальцы сцеплял то крепче, то слабее. По этой мелочи было видно, что он не просто нервничал — он боролся с собой.
На ревизоре был домашний халат поверх рубахи, ворот расстёгнут, а на шее блестела влажная полоса — то ли пот после припадка, то ли вода, которой я его обтирал, покуда он приходил в себя. Сон ему был нужен как воздух, но ему не спалось.
— А может, не надо? — вырвалось у него наконец.
Я не поднял головы. Я уже сидел за столом, придвинув к себе лист так, чтобы свет от свечи ложился ровно, и даже обмакнул перо в чернила. Перо шло тяжело и непривычно. Здесь каждая буква требовала дисциплины, как строевой шаг. Сначала рука упрямилась, хотела привычно ускориться, словно держала шариковую ручку, но я заставил пальцы поймать ритм — нажим, пауза, линия — и только тогда перо послушно потянуло чернильную нитку по бумаге.
— Надо, Федя, надо, — сказал я.
Алексей остановился на середине комнаты, будто наткнулся на невидимую преграду, и повернулся ко мне.
— Ну я ведь не Федя… — выдохнул он.
— Не Федя, — легко согласился я, не отрывая глаз от бумаги. — Именно поэтому и надо.
Я не стал раскладывать всё по полочкам: подробности делают страх изобретательнее. Но одну вещь я держал перед глазами ясно, как линию на прицеле. Если через неделю всё уйдёт курьером «как проверено», то уездной город получит «щит». Ну а мы получим… нет, не скандал и не шум, которых ревизор боялся. Мы получим собственноручную роспись в бессилии.
Ревизор махнул полой халата и остановился у окна.
— Ох, ничем хорошим это не закончится, — заговорил он. — Если запрос будет жёстким, как вы того хотите, они точно начнут давить на меня. Попытаются учинить мне… дискредитацию.
Слово он произнёс особенно, как будто проверил его на языке и убедился, что оно подходит. Или, может, даже надеялся, что я такое слово не пойму.
Я продолжал выводить первые строки.
— Я напомню вам, Алексей Михайлович: запрос — это ваше право, — обозначил я. — И если они на него не ответят, то сами тем и подтвердят свою вину.
Ревизор остановился, шумно выдохнул и посмотрел на меня так, будто хотел возразить. Но не мог подобрать слова, которые бы не превратились в признание собственной слабости.
Я продолжил писать. Для меня ситуация была ясна до предела. Этот запрос был только лишь пробным ударом по системе. Мне нужна была их реакция прежде, чем я начну планировать дальнейшие шаги. До того, как они успеют переупаковать реальность под новую легенду, где ревизор «сам виноват», «сам выпил» и «к делу не годен».
Алексей Михайлович вдруг остановился и начал жевать губу. Он стоял молча несколько секунд, и в этой паузе слышно было, как потрескивает фитиль.
— Сергей Иванович, вы же понимаете, что плохо будет не только мне? — начал он, подбирая слова.
Бумага была плотная, с чуть заметной желтизной, и чернила впитывались в неё не сразу. Каждая буква требовала терпения, и в этом медленном, даже и упрямом, но последовательном движении было что-то успокаивающее.
— Вы о чём? — уточнил я и вывел очередную букву.
Алексей Михайлович подошёл ближе, опёрся ладонями о край стола, и я заметил, как побелели его пальцы на потёртом дереве. Он стоял слишком близко, так, что я ощущал его дыхание. И запах перегара.
— Они вполне могут попытаться убрать свидетелей, — вырвалось у ревизора.
Я чуть задержал перо над бумагой.
— Кого именно? — спросил я. — Доктора? Слугу? Назовите живого человека, которого вы завтра не досчитаетесь.
Алексей Михайлович замолчал.
Сколько раз в другой жизни я слышал подобные слова. Слышал, а иногда и видел, как угрозы перестают быть словами и становятся действиями.
Я не показал этого на лице. Внешне я остался тем же спокойным писарем, который выводит буквы, и не более. Но внутри его фраза уже разложилась на простую и знакомую цепь: свидетель исчезает — факт растворяется — бумага остаётся чистой — печать ставится без препятствий.
Такую цепочку мы должны прервать.
— Ну, Алексей Михайлович, попытка — не пытка, — сухо ответил я.
— Вы так говорите, а я, между прочим, за свою жизнь боюсь, — признался ревизор, в голосе появилась усталость. — Они могут попытаться убрать самого меня. Это не «где-то там». Я уже видел примеры…
Я поднял на него взгляд.
— Они не будут бить в вас, — заверил я. — Будьте тут покойны. Они будут бить в ваше доброе имя. Вас, Алексей Михайлович, живым проще вывести из игры, чем мёртвым.
— Как вас понимать? — озадачился он.
— Мёртвый ревизор — это шум, — охотно пояснил я, — а это никому не нужно. А вот «пьяный», «к службе негодный», который «не справился с обязанностями»… Если же вы сейчас отступите, то останетесь без защиты вообще. Подписанный запрос — это не провокация с нашей стороны. Мы этой бумагой бросаем якорь, Алексей Михайлович. Отправим, и трогать вас становится опасно уже им.
Я повёл пером над листом, подкрепляя свои доводы о том, что нам бы поторопиться, а не сомневаться. Ревизор отвёл взгляд.
— Опасно, только если запрос дойдёт до адресата. А если…. потеряется? Случайно, — прошептал он. — Если, опять же случайно, вы его не зарегистрируете?
Я лишь усмехнулся уголком рта.
— Стесняюсь спросить, зачем вы тогда на такую службу пошли, — поинтересовался я, снова принимаясь аккуратно писать. — С таким воображением вам бы в литераторы, Алексей Михайлович, да романы сочинять.
Он всплеснул руками, и халат на нём
