К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров

Я выпрямился медленно, не отводя взгляда от лежащего. В бане повисла тишина — никто не мог понять, что это я делаю. Ясно было одно: привычный ход вещей дал трещину.

— Ты чего тут раскомандовался? — наконец, недовольно бросил Ефим Александрович. — Это не твоё дело.

Я не ответил сразу. Посмотрел на лежащего ревизора — на грудь, которая поднималась рывками, на мокрое полотенце и его судорожно сведённые пальцы. Он всё ещё был на грани…

— У него приступ, — я поднял взгляд на Ефима. — Пока он в таком состоянии, никакой подписи не будет.

Я видел, как меняется выражение лиц чиновников. Не из жалости, нет — в их глазах был только голый расчёт. Чиновники начали понимать, что ситуация окончательно выходит из-под контроля.

— Да ты в своём ли уме? — повысил голос другой мужик, которого назвали Петром Ильичом. — Ты вообще понимаешь, где находишься и с кем?

Я перевел на него взгляд.

— Понимаю, — ответил я. — И вы тоже понимаете.

Те, конечно, не смирились, не умолкли. Попробовали взять напором. Заговорили разом — про порядок, полномочия, про то, что «сами разберутся» и «не в первый раз». Говорили громче, чем нужно, словно если орать и визжать, то можно повернуть всё обратно, в привычную колею.

Я дал им накричаться.

— Если ему станет хуже, — сказал я, когда гомон стих сам собой, — отвечать будете вы. Все, кто здесь был.

— Угрожаешь? — процедили сквозь зубы.

Я покачал головой.

— Нет. Я объясняю.

Ефим усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Все смотрели на неподвижного ревизора. На то, как он дышит и медленно, тяжело возвращается к жизни, которую у него почти забрали.

Мужчины начали переглядываться. Доктор шумно выдохнул и сел обратно на лавку, уставившись в стол. Возражать больше не стали. Контроль сейчас не нужно было удерживать силой. Он держался сам — исключительно на страхе последствий.

— Ему нужна кровать, — отрезал я. — И немедленно.

На этот раз не возразили вовсе.

— Иван! — рявкнул Ефим.

В проходе тут же появился мужик с простоватым выражением лица. Ефим коротко объяснил ему задачу — Иван кивнул и исчез в дверном проеме. Вскоре вернулся с еще одним кряжистым мужичком.

Ревизора подняли осторожно. Мужиком он был тяжёлым, да и обмяк основательно, но дышал уже ровнее и глубже. Алексея понесли к выходу.

— Мы с ним, — попытались было сказать сзади. — Поможем.

Я даже не обернулся.

— Не надо, — ответил я. — Уже помогли.

Дверь закрылась за нами, отрезая баню вместе с её жаром, запахами и недоговорённостями.

Ночной воздух ударил в лицо холодом, резким после банного жара. Ревизора вынесли осторожно, неловко, будто вместо человека несли тяжёлый мешок, который боятся уронить.

Алексей дышал уже не так поверхностно, глубже, чем раньше, но каждый вдох мужчине давался с усилием. Лет ему действительно было совсем немного, на больше двадцати пяти точно.

Не то чтобы безусый отрок, но и не зрелый муж.

— Аккуратнее, — сказал я негромко. — Голову держите ровно.

Двор был пуст. Фонари здесь горели тускло, а свет ложился неровными пятнами. На лавке поодаль валялась смятая газета. Я зацепился взглядом за крупное заглавие ведомостей, там стояла дата. 1864 год… Я перечитал ещё раз — значит, я нахожусь в 19-м веке. Вот откуда весь антураж.

Кто-то из чиновников вышел следом, остановился на пороге, словно раздумывая, стоит ли идти дальше.

— Мы бы… — начал он неуверенно. — Может, с вами? Вдруг понадобится…

Я ничего не ответил. Его взгляд наткнулся на сероватое лицо ревизора и судорожно поднимающуюся грудь. Возражать этот мужчина не стал.

Мы шли молча. Внутри двухэтажного особняка прошли до конца коридора и открыли дверь в комнату, подальше от лестницы и шума. Внутри было прохладно, темно и тихо. Совсем другое пространство.

Ревизора уложили на кровать. Я сам поправил подушку, повернул голову набок, убедился, что дыхание не сбилось. Только после этого выпрямился.

— Воду оставьте, — сказал я мужикам. — И выходите.

Они переглянулись, но спорить не стали. Дверь закрылась, щёлкнул замок. Коридорные шаги быстро стихли.

Мы с Алексеем остались вдвоём.

Ревизор лежал неподвижно, но уже не так беспомощно, как в бане. Уже не казалось, что он покинул этот мир, а можно было подумать, что просто спит. Лицо оставалось налитым кровью, но паузы между вдохами стали короче. Алексей был всё ещё слаб и едва балансировал на грани, и всё же теперь эта грань от него словно бы отодвинулась.

Я сел на край стула, чтобы видеть его и вовремя заметить, если что-то пойдёт не так.

Мысли, которые я в тот момент отодвинул в сторону, теперь накрыли с головой.

Что это вообще было?

Где я и кто?

Я не позволил себе паники — она ничего не объясняет, ничем не поможет. Было три факта. Первое: тело не моё, и это уже не ошибка восприятия — я видел руки и чувствовал чужую тяжесть в суставах. Второе: вокруг — дореформенный говор, уездные чиновники, баня с дубовым столом и канцелярией на тесёмках. Третье: поверх реальности, и без того чуждой, всплывает то и дело чужая «пометка», сухая, как служебная записка, и исчезает, оставляя мне только сроки и ограничения.

И тут у меня в голове сложилось самое простое: мне дали не «второй шанс», а место, где можно «резать» по живому. Я загадывал новогоднее желание — чтобы вся эта показная правильность на бумаге перестала убивать людей на деле. Что ж, похоже, теперь такая возможность у меня появилась…

Значит, начну с простого: сорву им подпись и заставлю показать склад не на бумаге, а ногами. А потом уже решу, что делать с Голощаповым: ломать схему тихо или… или ломать людей публично.

Поглядывая на больного, я взял документы, которые чиновники хотели подписать, и пробежался по ним взглядом. Канцелярский язык, тяжёлые формулировки, обороты дореформенного образца — всё было выстроено аккуратно, выверено, даже изящно. Бумага была плотная, с водяным знаком, строки ровные, а подписи расставлены так, чтобы глаз скользил, не цепляясь.

Так всегда оформляли документы, которые не предполагалось читать внимательно.

Здесь были результаты проверки уездного центра.

Я пролистал отчёт уездной больницы. По ведомостям всё значилось исправным: койки на месте, перевязочный материал получен, настои и микстуры приготовлены и выданы. Цифры сходились, каждая строка выглядела убедительно и окончательно. Слишком убедительно.

Я перевернул страницу. Отдельной строкой шёл хинин — небольшой, но обязательный резерв на случай горячек, лихорадок и дорожных приступов. По документам он числился в наличии: получен, учтён, сохранен и готов к выдаче.

Я задержал взгляд на этой строке дольше,