Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов
Ефим сплюнул.
— Он испугался, барин. Я охотник, я запах страха чую. Он понял, что его бьют не по правилам. Что его гений тут ничего не стоит. И он побежал. А за ним и вся эта орава развернулась. Обозы бросали, пушки в кюветы сталкивали, лишь бы ноги унести.
Я слушал и понимал: это конец.
Мы не просто уничтожили переправу. Мы сломали психологический хребет Великой Армии. Они шли на парад. Они шли побеждать диких скифов. А получили технологический нокаут, природу которого даже не смогли осознать. Для солдата 1812 года разрыв, уничтожающий батальон за секунду, без видимого дыма выстрела — это не артиллерия. Это кара Господня. Или дьявольская магия.
С таким страхом в душе не наступают. С таким страхом бегут до самого Парижа.
— Вторжение отменяется, — констатировал Иван Дмитриевич, поднимаясь. — По крайней мере, в этом году.
— А значит, и навсегда, — добавил я. — Коалиция держится на страхе перед силой Бонапарта. Как только Европа узнает, что «непобедимые» драпали от одной русской батареи, не сделав ни выстрела… Шакалы начнут грызть льва.
Мы двинулись дальше.
Ощущение нереальности не отпускало. Мы ехали по мирному лесу. Птицы пели, колеса скрипели. А я все думал о том, как просто и страшно мы переписали историю. Ни Бородино, ни пожара Москвы, ни Березины. Шестьсот тысяч человек не лягут в русскую землю.
Но вместе с облегчением накатывала тревога другого рода. Мы победили внешнего врага. Теперь нам предстояло встретиться с врагом внутренним.
Смоленск встретил нас пылью и колокольным звоном. Город жил своей жизнью, еще не зная, что война, которая должна была его сжечь, закончилась, не начавшись.
Мы не пошли в город. Мы встали лагерем в заброшенной усадьбе верстах в пяти, в глухом яблоневом саду, одичавшем и заросшем крапивой. Это было оговоренное место встречи.
Сомов, мой главный радист, которого я отправил вперед с приказом передать информацию на телеграф, ждал нас у покосившихся ворот.
Вид у парня был ошалелый. Он сидел на ступенях барского дома, а вокруг него, словно серпантин после праздника, вились кольца бумажной телеграфной ленты. Её было много. Метры.
При виде нашей колонны он вскочил, путаясь в бумаге.
— Егор Андреевич! Барин! — заорал он, маша рукой с зажатым в ней мотком ленты. — Есть связь! Москва ответила!
Я спрыгнул с коня, бросив поводья Захару. Ноги гудели после перехода.
— Что там? — спросил я, подходя. — Расстрел? Трибунал? Или просто каторжные работы?
Иван Дмитриевич подошел следом, сохраняя свое привычное ледяное спокойствие, хотя я видел, как мелко подрагивают его пальцы.
Сомов протянул мне начало ленты.
«ВОРОНЦОВУ. ЛИЧНО. В РУКИ. СРОЧНО», — гласили первые слова, выбитые телеграфным аппаратом.
Я начал читать, перебирая бумажную змею. Текст был сбивчивый, эмоциональный — насколько это вообще возможно для морзянки. Каменский, похоже, диктовал бегая по кабинету, не выбирая выражений.
«ПОЛУЧИЛ ДОКЛАД НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. ПОДТВЕРЖДАЮТ ПОЛНЫЙ РАЗГРОМ. ГОВОРЯТ РЕКА ВСТАЛА НА ДЫБЫ. ГОВОРЯТ ФРАНЦУЗ БЕЖИТ КАК ЗАЯЦ».
Дальше шли пропуски, видимо, помехи на линии, и снова текст:
«…ШОК. МОИ ГЕНЕРАЛЫ КРЕСТЯТСЯ. ГОВОРЯТ ТЫ ОТКРЫЛ ВРАТА АДА. НО ГЛАВНОЕ — ОНИ УШЛИ. КУРЬЕРЫ С ГРАНИЦЫ ПОДТВЕРЖДАЮТ: ВРАГ ОСТАВИЛ БЕРЕГ. ОТХОДЯТ В ГЛУБЬ ЕВРОПЫ. ЭТО ПОБЕДА ПОЛКОВНИК. ЧИСТАЯ И НЕМЫСЛИМАЯ ПОБЕДА».
Я перевел дух. Старый фельдмаршал был доволен. Это чувствовалось в каждой букве. Но меня интересовало другое.
— Читай дальше, — тихо сказал Иван Дмитриевич, заглядывая через плечо. — Что Петербург? Что Императрица?
Я отмотал еще метр ленты.
«ДОЛОЖИЛ ГОСУДАРЫНЕ. В ПЕТЕРБУРГЕ ПАНИКА. БАРКЛАЙ ТРЕБОВАЛ ТВОЕЙ ГОЛОВЫ ЗА САМОУПРАВСТВО И ПОДЛОГ. КРИЧАЛ ЧТО ТЫ УКРАЛ КАЗЕННЫЕ ПУШКИ И ПОДСТАВИЛ ИМПЕРИЮ ПОД УДАР».
У меня сжалось сердце. Ну вот и всё. Система не прощает, когда её обходят.
Но следующая фраза заставила меня замереть.
«НО КОГДА ПРИШЛИ НОВОСТИ ИЗ ВИЛЬНО… КОГДА СТАЛО ЯСНО ЧТО ВТОРЖЕНИЯ НЕ БУДЕТ… ГНЕВ СМЕНИЛСЯ. СНАЧАЛА ТИШИНА. ПОТОМ ШЕПОТ. А ПОТОМ ЕКАТЕРИНА СКАЗАЛА: „ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ СУДЯТ. ЕСЛИ ОН СПАС РОССИЮ ВОСЕМЬЮ ПУШКАМИ, ЗНАЧИТ, ОН ЗНАЛ ЧТО ДЕЛАЛ“».
Я перечитал это дважды.
— «Победителей не судят», — эхом повторил Иван Дмитриевич. — Каменский сдержал слово. Он прикрыл нас.
— Читайте до конца, — сказал Сомов, и в его голосе звучала благоговейная дрожь.
Я размотал остаток ленты.
«ПРЕДСТАВЛЕН К ОРДЕНУ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ. ВСЕМУ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ — НАГРАДЫ И ПОВЫШЕНИЕ. ТВОЙ ЗАВОД ПОЛУЧАЕТ СТАТУС ИМПЕРАТОРСКОГО АРСЕНАЛА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ. ФИНАНСИРОВАНИЕ НЕОГРАНИЧЕННОЕ. ВОЗВРАЩАЙСЯ В ТУЛУ, ГЕРОЙ. МЫ ЖДЕМ».
Лента выскользнула из пальцев и упала в дорожную пыль.
Я сел на ступени рядом с Сомовым. Ноги отказывались держать. Напряжение последних месяцев, страх, бессонные ночи, адская работа в цехах, река крови на переправе — всё это вдруг навалилось разом, придавив к земле бетонной плитой.
Кулибин подошел, поднял ленту, бережно смотал её.
— Значит… не расстреляют? — спросил он по-деловому, поправляя очки.
— Нет, Иван Петрович, — я поднял голову и посмотрел на него. — Не расстреляют. Наоборот. Теперь нам придется работать втрое больше. Теперь они поверят. И захотят еще.
— Это хорошо, — кивнул старик. — Чертежи у меня готовы. Я там придумал, как подачу снарядов ускорить…
— Ты понимаешь, что ты сделал, Егор? — спросил Иван Дмитриевич. — Ты не просто остановил Наполеона. Ты дал Империи дубину, которой она теперь будет грозить всему миру. И мир этот… он изменится. Сильно изменится.
— Я знаю, — ответил я. — Но это будет завтра. А сегодня… сегодня мы едем домой.
* * *
Полог походного шатра был соткан из грубой парусины. Я знал каждую ниточку в этом переплетении, каждое пятнышко копоти от свечи, которую Захар ставил у входа. Я закрыл глаза в лесу под Смоленском, чувствуя под щекой жесткий войлок седла, заменявший подушку. Тишина была звенящей, той особенной тишиной безопасности, которая наступает только после великой победы. Мы остановили Наполеона. Мы переписали историю. Я засыпал с мыслью о Маше, о сыне, о том, как войду в свой кабинет в Туле и впервые за месяцы сниму эти проклятые сапоги…
* * *
Пробуждение ударило не светом. Оно ударило звуком и болью.
Меня не просто разбудило — меня вышвырнуло из реальности. Ощущение было такое, будто мое тело пропустили через гигантскую, ржавую мясорубку, ломая кости и перекручивая жилы. Мир вокруг схлопнулся в черную воронку, а потом взорвался миллионом искр.
В нос ударил запах. Не леса. Не конского навоза.
Металлическая пыль. Застоявшийся, спертый воздух подземелья. Дешевый женский парфюм. Перегар какого-то мужика слева.
Я распахнул глаза, пытаясь вдохнуть, но легкие горели огнем.
Шатер исчез. Звездное небо Смоленщины исчезло.
Вместо этого надо мной плыл грязно-белый пластиковый
