Разыскивается живым или мертвым - Геннадий Борчанинов

такую возможность никак нельзя. Даже если это он поехал вместе со старшим сыном к дантисту или на почту.

Жаль, Ниггер не мог идти по следу, как гончий пёс. Зато это мог делать Бродяга.

— Пёс! Давай, за ними! — прошипел я.

Бродяга был достаточно умён, чтобы понять мой приказ, и тут же побежал по следу, уткнувшись мордой в землю. Хоть это и было пока излишним, я всё ещё мог видеть их силуэты вдали.

Я никогда не был мастером слежки, да и вообще, одно дело — преследовать зверя в лесу, и совсем другое — преследовать человека посреди города, но выбора мне не предоставили.

Двигался Эрнандес куда-то к восточной окраине города. С той стороны Тусон был окружён горными хребтами, отделяющими его от Нью-Мексико, глубокими каньонами и скалистой пустыней. Не самое приятное место, в общем, и чем дальше от реки и оазиса, тем более безлюдными и безжизненными были эти места. Через перевалы вели две дороги, южная и северная, через которую прошёл я, но Луис Эрнандес не поехал ни по той, ни по другой. Он поехал прямо на восток, в пустыню, в которой я как раз и увидел гигантские аризонские кактусы.

Тут мне уже пришлось упустить их из пределов видимости. Это в городе я мог потихоньку ехать следом, смешиваясь с толпой, в потоке, а за городом так уже не получится. Но тут меня уже мог выручить Бродяга, ни разу не упустивший следа.

Марсианские горные пейзажи настраивали на какой-то тревожный лад, палящее солнце, подбирающееся к зениту, нещадно жарило и норовило высушить меня до состояния вяленого помидора. Я ехал какой-то едва заметной тропкой, петляя между зарослей колючек, опунций и кактусов всех мастей. Над камнями поднималось зыбкое марево раскалённого воздуха, казалось, разбей туда яйцо, и можно смело жарить яичницу.

И хотя от города мы отъехали совсем недалеко, меня не покидало ощущение, что вокруг нет больше ничего, кроме меня и моей цели. Что мы снова одни в пустыне, только на этот раз добычей станет он, а не я.

Тропа привела меня к небольшому ущелью. Бродяга не лаял, только бегал кругами, иногда подскакивая на задних лапах, чтобы привлечь моё внимание, но внутрь не совался, тесный проход между скалами напоминал ворота в какую-то чуждую и враждебную страну. Тропа за проходом уходила куда-то вбок и вниз, и, насколько я мог видеть следы на песке, здесь Луис Эрнандес и его спутник спешились и повели лошадей под уздцы.

Спешился и я.

Лезть без мыла через этот проход, теряя голову от предвкушения близкой мести, я не стал. Неторопливо завёл Ниггера в тень, выкурил сигарету, достал винчестер из седельной кобуры, чувствуя, что он мне может пригодиться. Пусть лучше болтается за спиной. Бродягу я оставил там же, приказав сидеть и сторожить.

Сердце бешено колотилось, в глотке пересохло. Я нервничал. Руки не дрожали, но волнение всё равно давало о себе знать. Я осторожно заглянул за эти скалы, проходя дальше по тропе.

Узкая тропинка шла вдоль отвесной скалы вниз, в глубину каньона, на самом дне которого виднелся мелкий ручей. А на берегу ручья стояла деревянная хижина, в тени которой стояли пять осёдланных лошадей. Я на всякий случай снял винчестер с плеча и сразу дослал патрон. Внутри всё переворачивалось, живот закрутило от нервов, но я стиснул зубы и пошёл вниз по узенькому уступу, надеясь, что из хижины сейчас никто не выйдет.

Если меня обнаружат, мне отсюда никуда не деться, я тут как петух на жёрдочке. А прыгать вниз, в ручей, будет ещё глупее, чем просто стоять на месте и отстреливаться.

Не было никаких сомнений, Луис Эрнандес приехал сюда не просто так. И внутри хижины нет ни одного честного человека. И что вероятнее всего, Эрнандес сейчас докладывает своим дружкам, что его персоной кто-то заинтересовался.

Я спускался вниз, в глубину каньона, хватаясь свободной рукой за шершавую вертикальную поверхность каменной стены. Спуск вышел долгий, приходилось вымерять каждый шаг, и хотя я достоверно знал, что Луис и его дружок провели по этому уступу лошадей, легче от этого не становилось. Мне было банально страшно сверзиться вниз и сломать себе шею. Альпинизмом я никогда не увлекался, а если и ходил в горы, то совсем не такими маршрутами.

Спуск и подход к хижине, к счастью, не контролировали никакие часовые, дозорные или даже чоповцы с дубинками, снаружи, кроме лошадей, никого не было, а единственное окно хижины выходило на другую сторону. Так что я сумел подобраться к хижине и ручью незамеченным.

Из хижины доносились приглушённые голоса. Говорили по-испански.

— … со всех сторон. Просто какое-то дерьмо, — донёсся до меня обрывок фразы.

Я крадучись подобрался поближе к хижине и притаился у самого окна.

— Не переживай, Луис, в Аризоне не так много законников, чтобы заниматься ещё и нами, — произнёс другой голос. — Можешь спать спокойно.

— Сидим тихо, как мыши, и никто нас не найдёт, к тому же, здесь мы давно уже никого не трогали, — произнёс третий.

— А как же Фелипе? Он недавно застрелил какого-то китайца в Финиксе, — спросил ещё один.

— Плевать тут хотели на китайцев, — сказал второй.

— Как скажете, босс, — ответил четвёртый.

Я медленно вытянул «Миротворцы». На короткой дистанции сподручнее будет стрелять из револьверов, и я чётко понимал, что мирного решения не будет. Если меня обнаружат, всё кончится пальбой. Если нет — пальбу начну я.

— Потрохами чую, законник это был, — произнёс Луис. — Либо кто-то нас сдал, либо выследили меня. Не знаю, как.

— Не следили за вами? — спросили его.

— Вроде бы нет, — вместо Луиса ответил другой, молодой.

Значит, не заметили. Хотя несколько раз у меня возникало стойкое ощущение, что всё, слежка раскрыта, миссия провалена.

Послышался звук открывания бутылки, льющейся жидкости, несколько секунд всё было тихо.

— Значит, залегаем на дно? — спросил кто-то.

— Конечно. Даже если нашему другу мерещится, лучше перестраховаться, — ответил ему другой.

— Проклятье, а я как раз на мели, — хмыкнул третий.

— Быстро же ты, — хохотнул кто-то ещё.

— Женщины… — философски изрёк тот.

Бандиты захохотали. Я вслушивался в каждый звук, в каждое слово, пытаясь вспомнить, как звучал голос Хорхе Мартинеса-младшего, но не мог вспомнить ничего, кроме смерти Дэнни и дула наставленного на меня револьвера. Лицо Мартинеса я помнил хорошо, спасибо плакату, а вот голос — нет.