Разыскивается живым или мертвым - Геннадий Борчанинов

водой, поить отрезвляющими коктейлями, растирать лицо и уши или даже бить было абсолютно бесполезно. Пока не проспится — всё без толку, так что я отправился на одну из конюшен. Быстро вечерело, а мне ещё нужно было найти место, где можно переночевать. Спать на конюшне мне совсем не улыбалось.

Конюх, которому я сунул целый доллар сверх необходимого, сильно удивился, но обещал сделать всё в лучшем виде, а именно, уложить индейца где-нибудь и не выпускать до моего возвращения. Надеюсь, он будет стоить этого доллара.

Ну а сам я направился в «Гранд Отель», чья вывеска так манила и привлекала, а из распахнутых окон которого доносились музыка и смех. Шахтёры и геологи отдыхали после тяжёлого рабочего дня, заливаясь дешёвым виски. Я же планировал просто снять комнату и хорошенько выспаться на чистой мягкой постели.

Номер мне достался не самый дешёвый, но и не президентский люкс, обычная просторная спальня. Однако вместо того, чтобы рухнуть на кровать прямо в сапогах, я достал всё своё оружие, чистую ветошь и маслёнку. Оружие, прямо как женщина, требует за собой ухода. Потрать немного времени, и оно всегда тебя выручит, а если будешь относиться к нему спустя рукава, то будь готов, что оно подведёт в самый неожиданный момент. Тем более оружие на дымном порохе, качество которого сильно разнилось.

Так что я по очереди разобрал и вычистил оба кольта и винчестер. Чистка оружия никогда лишней не бывает. Спать лёг далеко за полночь, как обычно, с револьвером под подушкой.

На этот раз никто ко мне не пришёл, но и выспаться нормально мне всё равно не удалось. Всю ночь я ворочался и крутился, калейдоскоп мыслей не давал мне спокойно заснуть. Больше всего меня пугало то, если вдруг я не сумею найти здесь этого Луиса, и след вновь оборвётся. Тогда есть риск и вовсе не найти никого в этих пустынных землях. Уснул я только под утро, а встал практически с рассветом.

В конюшню я вернулся сразу после завтрака, надеясь застать Рахомо там. Пусть даже спящего, но хоть немного протрезвевшего. Вчерашний конюх встретил меня ехидной улыбкой, и я сразу понял, что с индейцем что-то не так.

Рахомо встретил меня с видом глубоко несчастного человека. Похмельные муки обрушились на него со всей жестокостью белого угнетателя по отношению к покорённому индейскому народу. Индеец дрожал всем телом, потел, трясся, одним словом, страдал.

— Похмелиться есть? — вместо приветствия хмуро произнёс индеец. — Этот… Не выпускает…

— И правильно делает, — хохотнул я. — Похмелиться есть. Но сперва…

— Дай, — жадно перебил меня индеец.

— Сперва покажи, где живёт Луис, — потребовал я.

Ну уж нет, второй раз я такой ошибки не совершу. Утром деньги — вечером стулья.

— Дай, — снова потребовал Рахомо. — Не могу. Дай.

Горящие трубы — это серьёзно. Но я оставался непреклонен.

— Как только покажешь, — отрезал я.

Рахомо зло выплюнул несколько слов на своём языке. Очевидно, не самых лестных. Он заглянул мне в лицо исподлобья, понял, видимо, что уговоры не помогут, и прекратил сопротивление.

— Пошли, — проворчал он, борясь с тошнотой.

Тусон был достаточно развитым и большим городом по местным меркам, можно даже сказать, древним, ведь владели им по очереди Испания, Мексика и США, и за годы существования он успел разрастись вширь. И люди здесь жили самые разные, начиная от потомков испанских переселенцев и заканчивая пришлыми китайцами с запада и ирландцами с востока.

Поэтому идти пришлось довольно далеко. Я-то ехал верхом на жеребце, а вот Рахомо, и без того страдающий от жестокого похмелья, уныло брёл пешком. Доверять ему лошадь я не решился. Но его вело вперёд стойкое желание похмелиться, поправить здоровье, и он дошёл бы до самого Финикса, будь у меня такая необходимость.

Горожане расступались перед угрюмо шагающим индейцем, его, похоже, и в самом деле все знали, а он знал всех. Ну, или почти всех.

Спустя полчаса ходьбы Рахомо привёл меня к одному из домиков в жилом квартале, самому обычному одноэтажному деревянному дому, с палисадом и развешанным во дворе бельём.

— Тут, — хмуро произнёс индеец. — Луис Эрнандес. Болтали, что бандитствует. Давай бухло.

Я извлёк из кармана ещё одну чекушку, и Рахомо облизнулся, глядя на золотистую жидкость в прозрачной бутылке. Он протянул дрожащие руки, но отдавать виски я ему не спешил.

— Пойди и позови его сюда, — сказал я. — Потом получишь виски.

— Эй! Мы так не договаривались! — возмутился Рахомо.

— Пойди и позови, — настойчиво повторил я.

Других вариантов получить опохмел у него всё равно не было. Понурый индеец отправился к крыльцу и постучал в дверь, пока я ждал чуть поодаль, нервно барабаня пальцами по кобуре. Ожидать можно было любого исхода, и я готовился к самому худшему. Хотя надеялся на лучшее.

— Мы не подаём, — раздался хриплый приглушённый голос, едва только входная дверь приоткрылась.

Я не мог отсюда разглядеть, кто стоит в дверях, да и голос узнать пока тоже не удавалось, но Рахомо проявил чудеса сообразительности.

— Там это… Вон тот мистер… — пробормотал он.

Дверь открылась, из неё выглянул лысеющий загорелый мексиканец с чёрными густыми усами, в коричневой рубахе, без шляпы. Я его узнал. Рахомо привёл меня к нужному человеку.

Луис вышел на крыльцо, прищурился, глядя на меня. Я сидел верхом на жеребце, в спину мне светило солнце, так что разглядеть меня он толком не мог. Из двери показался ещё и мальчишка лет пяти, и бандит, потрепав его по волосам, отправил его обратно домой.

— И чего этому мистеру надо? — Луис Эрнандес заметно напрягся.

С его образом жизни от загадочных незнакомцев добра не ждёшь. Наоборот, сидишь как на иголках, ожидая, что рано или поздно прошлое тебя настигнет, а за мутные делишки и сорванные джек-поты придётся платить.

Меня он не узнал, это точно, иначе встретил бы совсем иначе. Это мне великолепная пятёрка бандитов-мексиканцев запомнилась на всю жизнь, а для них я был всего лишь очередным случайным уловом, причём не самым богатым. Так, мелочь, прах под ногами.

— Ничего, — буркнул я, разворачивая жеребца и готовясь ускакать прочь.

Сейчас не время для пальбы. Не здесь. Уж лучше я выслежу этого Луиса где-нибудь в другом месте. Мне нужно будет его допросить, а посреди Тусона это делать как-то несподручно, тем более, на глазах у его семьи и детей.