Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
Немецкие пехотинцы, практически добежавшие до линии наших окопов, начали останавливаться и разворачиваться к угрозе с фланга. Но тут кто–то из них, не выдержав вида надвигающейся орущей орды, дрогнул и кинулся назад. За ним второй, третий… Начался «эффект домино» — не принимая боя, всё больше солдат из второй волны рванули обратно.
Атака захлебнулась. Немцы отступали по всему полю, бросая раненых. Я по инерции пробежал еще метров двадцать и остановился, переводя дух. Зимин остановился рядом и сплюнул на землю.
— Бегут, суки, — произнес он хрипло. — Смотри–ка, бегут.
Я стоял, опираясь на трофейный карабин, как на костыль, и смотрел вслед драпающим фрицам. Мир вокруг словно «перезагрузили» — выключили и снова включили, но уже с другим звуком и другими красками. Я слышал свое дыхание — тяжелое, с хрипом, — и слышал, как колотится сердце, отсчитывая удары где–то в висках.
Поле перед нашими позициями было усеяно трупами в серых мундирах. Сотнями трупов — они лежали по всему склону холма, в самых разных позах: кто скорчившись, кто раскинув руки, кто лицом вниз, уткнувшись в землю. Между ними валялось брошенное оружие — винтовки, автоматы, пулеметы. Россыпи стреляных гильз сверкали в примятой траве. Над горящими танками дрожал горячий воздух, создавая причудливые миражи — казалось, что черно–серые громады, это какие–то огромные мертвые звери. Из открытых люков валил черный маслянистый дым, поднимаясь столбами в голубое небо. Пыль, поднятая сапогами и гусеницами, висела в воздухе рыжеватым облаком, медленно опускаясь на траву, на окровавленные тела, на дымящиеся остовы техники. Солнце, пробиваясь сквозь эту завесу, окрашивало все в багровые и оранжевые тона, словно само поле боя пылало огнем.
Два легких «Pz.II», единственные уцелевшие из всей танковой роты, развернулись и на полной скорости неслись к лесу, подпрыгивая на неровностях. За ними устремились несколько бронетранспортёров, примерно половина от первоначальной численности. Прикрываясь их корпусами, отступали пехотинцы — жалкие остатки той армады, которая накатила на нас всего лишь час назад. Я машинально подсчитал «на глазок»: немцы потеряли больше половины личного состава.
Это была победа. Тяжелая, кровавая, но победа.
Краем глаза я заметил движение. К нам приближался генерал Недвигин. Он шел один, без свиты, с пистолетом «ТТ» в руке. Гимнастерка на нем была расстегнута, ворот нательной рубахи под ней потемнел от пота. Фуражку он потерял где–то в ходе атаки, и его седеющие волосы были взъерошены. Лицо — багровое, в капельках пота, но глаза горели тем особым огнем, который бывает у людей, только что вышедших из боя и еще не остывших от его ярости. Он остановился в нескольких шагах и тоже посмотрел на поле. Я видел, как он тяжело дышит — грудь вздымалась и опускалась под гимнастеркой, как кузнечные меха. Потом он перевел взгляд на меня.
— Сошников, и ты здесь?
Это был риторический вопрос, скорее констатация факта, чем попытка получить ответ. Я пожал плечами — движение отозвалось болью в отдавленных грунтом мышцах, и спокойно ответил:
— А где мне еще быть?
Генерал хмыкнул, вытер лоб тыльной стороной ладони, в которой все еще сжимал «ТТ». Затвор пистолета замер в крайнем заднем положении. Значит, магазин пуст. Недвигин израсходовал по врагам все патроны.
— Еле отбились, — Недвигин говорил медленно, словно еще переваривая произошедшее. — Я на НП был, когда немцы в окопы ворвались. Увидел, что еще немного — и все, оборона рухнет. Собрал всех — штабных, охрану, связистов… А что еще оставалось?
Я посмотрел на него. Генерал–майор, командир дивизии лично повел в контратаку последний резерв — собственный штаб. Это было жестом отчаяния.
— Спасибо, товарищ генерал, выручили, — искренне поблагодарил я.
— Я уж думал, нам конец! — добавил Зимин. — От взвода пять человек осталось. Остальные там… полегли.
Он махнул рукой в сторону траншеи, где лежали те, с кем я еще сегодня утром спал на одних нарах. Сержант помолчал и только теперь, казалось, осознал, что стоит перед комдивом. Он вытянулся, насколько позволяла усталость.
— Простите, товарищ генерал.
Недвигин махнул рукой — мол, не до «политеса». Потом молча повернулся и пошел прочь, на ходу сунув пистолет в кобуру и начав застегивать гимнастерку — пальцы плохо слушались, пуговицы не хотели входить в петли. Но, отойдя на несколько шагов, генерал вдруг остановился. Повернулся. Солнце ударило ему в лицо, и я увидел, как глубоко залегли морщины на его лбу и вокруг рта. Он медленно обвел взглядом меня, Зимина, потом поле боя, усеянное трупами и горящей техникой, — и сказал негромко, но отчетливо:
— Держитесь тут, братцы, сколько сможете. Подкреплений не будет.
Глава 22
Генерал ушел. Его гордо выпрямленная спина в пропотевшей гимнастерке мелькнула среди дымящихся остовов танков и исчезла за поворотом оборонительной позиции, а мы остались стоять, глядя ему вслед. Слова, которые он бросил нам — «Подкреплений не будет» — были, по сути, приговором.
Я смотрел на поле боя, которое еще час назад ревело и грохотало, а теперь затихло, словно огромный, смертельно раненый зверь, и чувствовал, как меня накрывает та самая, особенная, знакомая по прошлой жизни усталость — не физическая, когда гудят мышцы и заплетаются ноги, а душевная, когда пустота внутри становится больше, чем всё, что тебя окружает.
Солнце, висевшее прямо над головой, казалось налитым кровью глазом, его багровые лучи окрашивали рваные облака дыма в цвета запекшейся раны, и в этом жутковатом, неестественном свете всё поле — с горящими танками, перевернутыми бронетранспортерами, телами в серых и зеленых гимнастерках — выглядело как декорация к какой–то грандиозной, апокалиптической пьесе, в которой мы все были и актерами, и зрителями одновременно.
Зимин сплюнул под ноги, и длинно, заковыристо выругался, используя незнакомые мне обороты и сочетания вроде бы давно известных матерных слов — словно выплескивая горечь и злость, успевшие накопиться за утро. Его лицо, покрытое коркой засохшей крови, было похоже на африканскую маску, и только глаза, воспаленные, красные, жили отдельной, яростной жизнью.
— Пошли, Вовка, — бросил он, не глядя на меня. Голос у него был хриплый, сорванный, но в нем слышалась та самая командирская, не терпящая возражений интонация, которая заставляет людей подниматься и идти даже тогда, когда кажется, что все силы уже кончились. — Чего встал столбом? Надо раненым помощь оказать. И павших прибрать.
Я молча кивнул, и мы двинулись обратно к линии траншей. Брустверы осыпались, превратившись
