Режиссер из 45г IV - Сим Симович

он и не заметит, как оказался со зрителем один на один.

Владимир подошел к тележке, попробовал ее ход. Конструкция двигалась от легкого касания пальца, абсолютно бесшумно. Это было именно то, что нужно — инструмент, позволяющий камере стать немым наблюдателем, а не громоздким агрегатом.

— Инженеры студийные уже прибегали, — усмехнулся Степан, вытирая руки масляной ветошью. — Кричали про нарушение ГОСТов и порчу государственного имущества. Я их вежливо попросил не мешать творческому процессу. Обещали жаловаться в Комитет.

— Пусть жалуются, — отрезал Владимир. — Наше прикрытие на Старой площади выдержит этот шум. Хильда, сколько времени тебе нужно, чтобы перепаять все три камеры?

— Если Степан будет подавать детали и не станет слишком громко шутить — двое суток на каждую, — ответила она, уже потянувшись к паяльнику. — Но мне нужны фильтры. Те, что стоят сейчас, безжалостно режут теплые оттенки. Кожа в кадре выглядит как серая глина.

Владимир кивнул, делая пометку в блокноте. Он чувствовал, как механизм начинает вращаться. Пока Алина создавала эстетику, здесь, в прокуренном и пыльном помещении, ковался технологический хребет их будущей империи.

— И еще, Володя, — Степан посерьезнел. — Звук. В большом кино мы всё переозвучиваем в ателье. А тут… Каждый шорох, каждый скрип паркета идет в эфир. Нам нужны направленные микрофоны, чтобы не слышать, как Хильда дышит за пультом или как у меня в животе урчит.

— Я решу вопрос с микрофонами через ребят из радиокомитета, — ответил Владимир. — У них есть экспериментальные образцы с поролоновыми насадками. Степа, твоя задача — обучить операторов. Они должны забыть всё, чему их учили на документалистике. Никаких статичных планов «от забора до обеда». Камера — это глаз собеседника. Если гость наклонился — камера наклоняется за ним. Если он замолчал — мы берем его руки крупным планом.

Степан кивнул, и в его взгляде мелькнул азарт старого охотника. Он понимал Владимира без лишних слов. Они создавали не просто телевидение, они создавали новую психологию наблюдения.

Хильда уже погрузилась в работу, и в студии воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим потрескиванием паяльника. Владимир стоял в центре пустого павильона, представляя, как здесь вскоре вырастут декорации Алины. Он видел, как эти холодные стены превратятся в пространство, наполненное теплом и смыслом.

— Работаем, друзья, — негромко сказал он. — Через неделю мы должны выдать картинку, от которой у Пырьева на Мосфильме задергается глаз.

Он вышел из студии, оставив Степана и Хильду в их техническом храме. В коридоре Шаболовки его провожали подозрительными взглядами дежурные инженеры, но Владимир их не замечал. Он чувствовал, как время ускоряется. Каждая впаянная лампа, каждый отрегулированный объектив приближали его к моменту, когда он сможет нажать кнопку и сказать: «В эфире Москва». И этот эфир будет принадлежать ему — человеку, который принес будущее в это застывшее во времени здание.

Четверг стал днем великого столкновения двух миров. С утра вторая студия Шаболовки напоминала растревоженный муравейник, где сталкивались интересы монументального прошлого и неосязаемого будущего. По приказу Владимира к зданию телецентра подкатили три грузовика с «Мосфильма». Под личным надзором Алины рабочие начали разгрузку легких панелей, обтянутых фактурным полотном, и низких мебельных каркасов, изготовленных в мастерских киностудии по спецзаказу.

В дверях павильона, скрестив руки на груди, стоял главный инженер Шаболовки — человек с тяжелым взглядом и выправкой старого кавалериста. Его звали Иван Прохорович, и для него всё происходящее было актом вопиющего вандализма.

— Владимир Игоревич, это не театр, — гремел он, перекрывая стук молотков. — У нас есть утвержденная схема освещения! У нас есть нормы пожарной безопасности! Ваши декорации перекрывают вентиляционные шахты, а эти «немецкие» лампы, которые монтирует ваша сотрудница, не прошли поверку в ОТК. Я не дам добро на включение рубильника!

Владимир стоял посреди этого хаоса, спокойный и безупречно элегантный в своем сером костюме. Он не повышал голоса, но в его тоне чувствовался холод металла.

— Иван Прохорович, вы строите забор, а я строю мост. Посмотрите на мониторы, — Владимир кивнул в сторону аппаратной, где Степан уже настроил одну из перепаянных камер.

На сером экране контрольного устройства возникло изображение. Это был угол студии, где Алина уже успела расставить детали: изящный столик, на котором стояла простая белая ваза с веткой сирени, и кресло, утопающее в мягком, обволакивающем свете. Картинка не была плоской и серой, как обычно. Она обладала глубиной, воздухом; казалось, можно почувствовать аромат цветов через стекло кинескопа.

Инженер нахмурился, подошел ближе к монитору и поправил очки. Он молчал долго, изучая зернистость изображения и то, как плавно ложатся тени.

— Технически… это нарушение всех регламентов, — уже тише произнес он. — Но откуда такая четкость? Почему нет «шума» в темных зонах?

— Потому что Хильда Карловна понимает в физике вакуума чуть больше, чем составители ваших регламентов, — ответил Владимир, подходя к нему. — Иван Прохорович, мы с вами на одном корабле. Вы хотите, чтобы наше телевидение считали кустарной поделкой по сравнению с американским? Или мы покажем им, что такое русская школа света и немецкая точность схем?

Инженер тяжело вздохнул, его плечи опустились. Авторитет лауреата и, что более важно, неоспоримое качество картинки сделали свое дело. Саботаж «старой гвардии» захлебнулся, не успев превратиться в открытый конфликт.

Тем временем в центре студии разворачивалось иное действо. Владимир готовил дикторов. Две молодые женщины и мужчина, привыкшие читать новости с выражением дикторского всезнания, чувствовали себя неуютно в новых декорациях.

— Забудьте, что вы на трибуне, — Владимир подошел к ним, мягко забирая из рук листы с отпечатанным текстом. — Не читайте мне про «успехи социалистического соревнования». Расскажите мне о людях, которые эти успехи создают. Расскажите так, будто вы сидите у них на кухне.

— Но Владимир Игоревич, — робко произнесла одна из девушек, — нас учили четкой дикции, прямой осанке…

— Ваша осанка на экране выглядит как проглоченный лом, — отрезал Леманский. — Откиньтесь в кресле. Возьмите в руки чашку. Если вы запнетесь — не пугайтесь, улыбнитесь. Зритель должен видеть в вас человека, а не автомат по выдаче информации.

Он заставил их репетировать часами. Степан в это время тренировал операторов. Он учил их «вести» диктора, предвосхищать его движения. Если ведущая склоняла голову — камера должна была поймать этот наклон, создавая