Режиссер из 45г IV - Сим Симович

едва уловимым ароматом жасмина из открытого окна. Владимир стоял в дверном проеме, наблюдая, как жена работает. Она не слышала его шагов; тонкая кисть в ее руке двигалась короткими, нервными штрихами, нанося на большой лист ватмана не пейзаж и не портрет, а нечто странное — архитектурный набросок, залитый воображаемым светом.

Алина обернулась, почувствовав его взгляд, и на ее лице проступила та мягкая, понимающая улыбка, которая всегда была для Владимира лучшим лекарством после многочасовых баталий в министерствах. Она отложила кисть и жестом пригласила его подойти ближе к мольберту.

— Посмотри, Володя. Ты говорил о пространстве, которое не давит на человека, — она указала на эскиз. — Я подумала, что на маленьком экране телевизора тяжелые портьеры и дубовые шкафы превратятся в бесформенные черные пятна. Нам нужно уйти от вертикалей, от этой вечной торжественности колонн.

Владимир подошел вплотную, рассматривая набросок. Алина предлагала нечто революционное для советского дизайна пятидесятых: легкие, почти невесомые конструкции из светлого дерева, ажурные решетки, по которым вьется настоящий плющ, и низкие, глубокие кресла, создающие горизонтальную линию кадра. Это была эстетика не дворца, а современной европейской виллы, адаптированная под скромные технические возможности Шаболовки.

— Это окно, — прошептал Владимир, касаясь пальцами края ватмана. — Ты нарисовала окно в мир, которого у них еще нет, но который они уже могут почувствовать через экран.

— Свет будет играть главную роль, — Алина воодушевилась, ее глаза в полумраке мастерской лихорадочно блестели. — Если мы поставим лампы за эти полупрозрачные ширмы, мы получим мягкое сияние, как в погожий вечер. Никаких резких теней. Лицо человека в кадре должно светиться изнутри. Никакого грима-маски, только живая кожа, живые глаза.

Владимир сел на низкий табурет, чувствуя, как внутри него начинает выстраиваться визуальная структура будущих передач. Его послезнание подсказывало, что именно такая «скандинавская» легкость станет эталоном через десятилетие, но внедрить ее сейчас, в эпоху тяжелого бархата и гипса, означало совершить эстетическую диверсию.

— Шепилов дал добро, — произнес он, глядя на то, как солнечный зайчик от зеркала в прихожей замирает на эскизе. — Но он ждет от нас не просто красоты, а убедительности. Он хочет, чтобы зритель поверил: социализм — это не только заводы, но и вот такие уютные комнаты, где люди говорят о музыке и звездах. Мы должны использовать эту его потребность, чтобы протащить твой импрессионизм в каждый дом.

Алина подошла к нему сзади и положила руки на плечи. Ее ладони были теплыми и пахли краской.

— Знаешь, о чем я думаю? Когда я пишу эти эскизы, я представляю, как их увидит женщина в далеком поселке, где из всех украшений — только герань на окне. Она включит телевизор и увидит не просто диктора, а мечту. Мы даем им надежду на то, что жизнь может быть изящной, Володя. Что быт — это не проклятие, а искусство.

Они долго сидели в тишине, прерываемой только далеким гулом трамвая на Покровке. В этой тишине рождался новый язык, на котором страна будет говорить сама с собой. Владимир понимал, что работа Алины — это половина успеха. Если он отвечал за ритм, монтаж и смыслы, то она создавала саму материю этого нового мира, его плоть и воздух.

В коридоре послышались голоса детей. Юра и Ваня вернулись с прогулки, и дом мгновенно наполнился шумом, топотом и требованиями ужина. Владимир поднялся, бережно свернул эскиз в рулон.

— Завтра я покажу это Степану. Он должен понять, как расставить свои «пушки», чтобы не разрушить эту хрупкость. А ты, Аля… приготовься. Нам нужно будет построить это в металле и дереве за две недели. Вторая студия Шаболовки сейчас выглядит как склад старых декораций Малого театра. Нам придется всё вышвырнуть и начать с чистого листа.

Алина рассмеялась, вытирая руки тряпкой.

— Вышвыривать — это твое любимое занятие, господин режиссер. А мое — наполнять пустоту смыслом.

Вечер закончился за большим семейным столом. Под звон ложек и детские рассказы о пойманном во дворе жуке Владимир смотрел на жену и чувствовал, что их союз теперь стал чем-то большим, чем просто брак. Они стали соавторами великой иллюзии, которая была правдивее самой жизни. На стене кухни висел календарь — май 1954 года. Время, когда мир казался податливым, как свежая глина в руках мастера. И Владимир точно знал, какую форму он придаст этой глине, когда завтра утром за ним снова приедет черный лимузин, чтобы отвезти его в центр телевизионного шторма.

Утро на Шаболовке встретило Владимира Игоревича резким запахом разогретой канифоли и сырого подвального холода. Вторая студия, выделенная под его амбициозный проект, представляла собой унылое зрелище: высокие потолки тонули в густой тени, по углам громоздко пылились списанные задники с изображениями античных колонн, а по полу змеились тяжелые кабели, похожие на спящих анаконд. В центре этого хаоса стоял Степан, засучив рукава рубашки по локоть. Рядом с ним, на перевернутом ящике из-под осветительных приборов, разложила свои тетради Хильда.

— Вот, гляди, Володя, — Степан кивнул на три массивные камеры, стоявшие в ряд. — Это наши «старушки» КТК. По инструкции они должны стоять мертво, как пушки в доте. Наводка — рывками, панорама — скрежет. Если мы хотим твою «интимность», нам нужно, чтобы камера дышала вместе с гостем.

Хильда подняла голову, поправив очки в тонкой оправе. Ее лицо выражало ту степень сосредоточенности, которая обычно предшествовала научному открытию.

— Проблема не только в движении, Владимир, — ее голос звучал негромко, но отчетливо. — Светочувствительность этих трубок крайне низка. Чтобы получить четкую картинку на маленьком экране, нам приходится заливать студию светом такой мощности, что у людей начинают слезиться глаза. Отсюда и эти застывшие лица — они просто ослеплены. Если мы хотим мягкий свет Алины, нам нужно переделать усилители внутри камер.

Степан подошел к одной из камер и с грохотом откинул боковую панель. Внутри сверкнуло хитросплетение ламп и проводов.

— Мы с Хильдой полночи в гараже сидели. Она придумала схему на немецких лампах из тех запасов, что я привез в сорок пятом. Они меньше греются и дают чистый сигнал без этого снега на экране. А я… — Степан довольно крякнул и выкатил из тени странную конструкцию на авиационных колесах. — Я сварил новую тележку. Плавность хода как у «ЗиМа». Мы сможем наезжать на лицо гостя так медленно, что