Режиссер из 45 III - Сим Симович

фильме. Музыка, поднимающаяся к небу, которого не видно из-за отсутствия крыши. Диалог Бога и Человека, где Бог молчит, а Человек играет Баха.

Нужно беречь Степана. И нужно беречь Вернера. Они — две стороны одной медали. Медали «За отвагу жить дальше».

Завтра первый выезд в город. Я увижу Берлин своими глазами, а не через окно машины. Мне нужно найти этот ритм. Ритм сердца, которое снова начинает биться'.*

Владимир закрыл дневник. Погасил лампу. Комната погрузилась в темноту, но теперь эта темнота не казалась враждебной. Она была просто паузой перед новым дублем. За окном, где-то далеко, в руинах Берлина, залаяла собака. Жизнь продолжалась.

Он лег в постель, кутаясь в колючее шерстяное одеяло, и мгновенно провалился в сон. Ему снилась Аля. Она стояла посреди заснеженного поля, держала на руках Юру и смеялась, а вокруг них падали с неба не снежинки, а лепестки яблони. И где-то вдалеке играл рояль.

Глава 3

Утро на вилле в Бабельсберге началось не с солнечного луча, а с тяжелого, ватного ощущения в затылке. Немецкий шнапс в сочетании с русской водкой и эмоциональным напряжением вчерашнего вечера дал о себе знать глухой, пульсирующей болью. Владимир открыл глаза и несколько секунд смотрел в высокий потолок с лепниной, где в серых сумерках рассвета угадывались пухлые херувимы. Во рту был привкус меди и пепла, а голова казалась чужой, словно ее одолжили у старой, скрипучей марионетки.

Часы в коридоре пробили шесть. Звук был гулким, он вибрировал в прохладном воздухе дома. В особняке стояла тишина — та особая, плотная тишина, какая бывает только в старых домах, видевших слишком много жильцов и слишком много историй. Рогов и Степан, судя по всему, спали мертвым сном.

Владимир осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, спустил ноги на холодный паркет. Холод обжег ступни, и это было первым шагом к возвращению в реальность. Он подошел к умывальнику в углу комнаты. Вода в фаянсовом кувшине за ночь остыла до температуры окружающего воздуха. Владимир плеснул в лицо, фыркнув от неожиданности. Потом еще раз. И еще. Кожа покрылась мурашками, сердце, вяло толкавшее кровь, встрепенулось.

Он посмотрел на себя в мутное, покрытое патиной времени зеркало. Щетина, темные круги под глазами, но взгляд уже прояснился. В глубине зрачков снова загорался тот огонек, который Альберт принес с собой из двадцать первого века — огонек знания, что все будет хорошо.

— Просыпайся, мастер, — шепнул он своему отражению. — Историю не пишут, лежа в постели под пуховым одеялом.

Он быстро оделся: плотные шерстяные брюки, свитер грубой вязки, удобные ботинки на толстой подошве. Память подсказывала, что лучшим средством от похмелья и хандры является эндорфин. Бег. В сороковые годы бегать «просто так» по улицам было не принято — люди бегали либо на стадионе, либо от опасности. Человек, бегущий трусцой по руинам, мог вызвать подозрение патруля. Но Владимиру было не до условностей. Ему нужно разогнать кровь и увидеть город, пока он спит. Увидеть его без грима.

Он спустился вниз, миновал спящий холл, где все еще пахло вчерашним застольем — остывшим табаком и пролитым алкоголем, и вышел на крыльцо.

Утро было серым и влажным. Туман висел над землей низкими клочьями, цепляясь за голые ветки деревьев в саду, словно рваная вата. Воздух пах мокрой штукатуркой и буроугольным брикетом — запахом, который теперь навсегда ассоциировался у него с Европой сороковых.

Владимир сделал глубокий вдох, задержал дыхание, выдохнул, выпуская облачко пара. И побежал.

Сначала тяжело, преодолевая сопротивление собственного тела. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Но через двести метров ритм выровнялся. Легкие раскрылись, жадно впитывая сырой, холодный воздух. Он выбежал за кованые ворота виллы и направился в сторону моста Глинике, туда, где город переходил в парки и озера, теперь изуродованные воронками.

Бабельсберг просыпался. Это был странный район — смесь былой буржуазной роскоши и нынешней нищеты. Владимир бежал мимо вилл с заколоченными фанерой окнами, мимо оград, посеченных осколками. Редкие прохожие — рабочие в кепках, спешащие на раннюю смену, женщины с бидонами — провожали его удивленными, настороженными взглядами. Русский. Не в форме, но выправка выдает. Бежит. Куда? Зачем?

Но он не смотрел на них как на врагов или чужаков, просто видел фактуру.в режиме бесстрастной «камеры».

Вот стена дома, от которой остался только фасад, похожий на театральную декорацию. В пустом окне второго этажа, на фоне свинцового неба, качается уцелевшая хрустальная люстра. Кадр. Сюрреализм войны.

Вот старый дуб, расщепленный взрывом надвое, но одна половина продолжает жить и даже, обманутая оттепелью, выпустила почки. Кадр. Символ стойкости.

Вот мостовая. Брусчатка, выбитая гусеницами танков, блестит от росы, как рыбья чешуя.

Он бежал, и с каждым шагом похмелье отступало, вымываемое потом и кислородом. Мысли становились ясными, звонкими, как натянутая струна. Он думал о фильме. Ему нужен был не просто сюжет, ему нужна была интонация. Не жалость, не злорадство победителя, а… возрождение.

Вода в канале была черной, неподвижной, как масло,а на том берегу виднелись остовы сожженных зданий Потсдама.

Владимир остановился, восстанавливая дыхание,оперся руками о холодные, влажные перила набережной. Альберт внутри него знал: все это восстановят. Он помнил эти места в 2025 году — ухоженные парки, толпы туристов, идеальные газоны. Он знал, что этот шрам затянется. Но Владимир Леманский стоял здесь и сейчас, в 1947-м. И он понимал: людям, которые живут в этих подвалах сейчас, знание о будущем не поможет. Им нужна надежда сегодня.

— Мы дадим им эту надежду, — сказал он вслух, обращаясь к черной воде. — Мы покажем им, что даже на руинах можно играть музыку.

Мимо, громыхая колесами по стыкам, проехал первый утренний трамвай. Старый, желтый, с фанерным листом вместо одного стекла. Он был набит людьми. Внутри тускло, уютно горел желтый свет. Владимир вгляделся в лица пассажиров, проплывающие мимо:усталые,серые,сосредоточенные — но не мертвые.

На задней площадке стояла молодая девушка в берете. Она держала в руках какой-то сверток и улыбалась чему-то своему, внутреннему. Может быть, она ехала к любимому. Или просто радовалась, что трамвай пришел вовремя.

Эта улыбка, скользнувшая мимо него в утреннем тумане, стала ключом. Не монументальные страдания. А маленькая, улыбка человекав переполненном трамвае, идущем сквозь разрушенный город.

Есть такие необходимые впечатления для начала. Владимир оттолкнулся от перил,тело звенело от энергиии пора. Он развернулся и